Цветок на земле. Андрей Платонов

Скучно Афоне жить на свете. Отец его на войне, мать с утра до вечера работает в колхозе, на молочной ферме, а дедушка Тит спит на печке. Он и днём спит, и ночью спит, а утром, когда просыпается и ест кашу с молоком, он тоже дремлет. — Дедушка, ты не спи, ты уж выспался, — сказал нынче утром Афоня дедушке. — Не буду, Афонюшка, я не буду, — ответил дед. — Я лежать буду и на тебя глядеть. — А зачем ты глаза закрываешь и со мной ничего не говоришь? — спросил тогда Афоня. — Нынче я не буду глаза смежать, — обещал дедушка Тит. — Нынче я на свет буду смотреть. — А отчего ты спишь, а я нет? — Мне годов много, Афонюшка… Мне без трёх девяносто будет, глаза уж сами жмурятся. А тебе ещё мало времени, тебе без трёх первый десяток идёт. — А тебе ведь темно спать, — говорил Афоня. — На дворе солнце горит, там трава растёт, а ты спишь — ничего не видишь. — Да я уж всё видел, Афонюшка. — А отчего у тебя глаза белые и слёзы в них плачут? — Они выцвели, Афонюшка, они от света выцвели и слабые стали, мне глядеть ведь долго пришлось. Афоня осмотрел деда, какой он есть. В бороде у деда были хлебные крошки, и там жил ещё один комарик. Афоня встал на лавку, выбрал все крошки из бороды у деда, а комарика прогнал оттуда — пусть он живёт отдельно. Руки у дедушки лежали на столе; они были большие, кожа на них стала как кора на дереве, и под кожей видны были толстые чёрные жилы, эти руки много земли испахали. Афоня поглядел в глаза деду. Глаза его были открыты, но смотрели равнодушно, не видя ничего, и в каждом глазу светилась большая капля слезы. — Не спи, дедушка! — попросил Афоня. Но дедушка уже спал. Мать посадила его, сонного, на печку, укрыла одеялом и ушла работать. Афоня же остался один в избе, и опять ему скучно стало жить на свете. Он ходил вокруг деревянного стола, смотрел на мух, которые окружили на полу хлебную крошку, упавшую из бороды деда, и ели её; потом Афоня подходил к печке, слушал, как дышит там спящий дед, смотрел через окно на пустую улицу и снова ходил вокруг стола, не зная, что делать. — Мамы нету, папы нету, дедушка спит, — говорил Афоня сам себе. Потом он посмотрел на часы-ходики, как они идут. Часы шли долго и скучно: тик-так, тик-так, будто они баюкали деда, а сами тоже уморились и хотели уснуть. — Проснись, дедушка, — просил Афоня. — Ты спишь? — А? Нету, я не сплю, — отвечал дедушка Тит с печи. — Ты думаешь? — спрашивал Афоня. — А? Я тут, Афоня, я тут. — Ты думаешь там? — А? Нету, я всё обдумал, Афонюшка, я смолоду думал. — Дедушка Тит, а ты всё знаешь? — Всё, Афоня, я всё знаю… — А что это, дедушка? — А чего тебе, Афонюшка? — А что это всё? — А я уж позабыл, Афоня. — Проснись, дедушка, скажи мне про всё! — А? — произнёс дедушка Тит. — Дедушка Тит! Дедушка Тит! — звал Афоня. — Ты вспомни! Но дед уже умолк, он опять уснул в покое на русской печи. Афоня тогда сам залез на печь к дедушке и начал будить его, чтобы он проснулся. А дед спал и только шептал тихо во сне неслышные слова. Афоня уморился его будить и сам уснул возле деда, прильнув к его доброй знакомой груди, пахнущей тёплой землёю. Очнувшись от сна, Афоня увидел, что дед глядит глазами и не спит. — Вставай, дедушка! — сказал Афоня. А дед опять закрыл глаза и уснул. Афоня подумал, что дед тогда не спит, когда сам Афоня спит; и он захотел никогда не спать, чтобы подкараулить деда, когда он совсем проснётся. И Афоня стал ожидать. Часы-ходики тикали, и колёсики их поскрипывали и напевали, баюкая деда. Афоня тогда слез с печи и остановил маятник у часов. В избе стало тихо. Слышно стало, как отбивает косу косарь за рекой и тонко звенит мошка под потолком. Дедушка Тит очнулся и спросил: — Ты чего, Афоня? Что-то шумно так стало… Это ты шумел? — А ты не спи! — сказал Афоня. — Ты скажи мне про всё! А то ты спишь и спишь, а потом умрёшь, мама говорит — тебе недолго осталось, кто мне тогда скажет про всё? — Обожди, дай мне квасу испить, — произнёс дед и слез с печи. — Ты опомнился? — спросил Афоня. — Опомнился, — ответил дед. — Пойдём сейчас белый свет пытать. Старый Тит испил квасу, взял Афоню за руку, и они пошли из избы наружу. Там солнце высоко стояло на небе и освещало зреющий хлеб на полях и цветы на дорожной меже. Дед повёл Афоню полевою дорогой, и они вышли на пастбище, где рос сладкий клевер для коров, травы и цветы. Дед остановился у голубого цветка, терпеливо росшего корнем из мелкого чистого песка, показал на него Афоне, потом согнулся и осторожно потрогал тот цветок. — Это я сам знаю! — протяжно сказал Афоня. — А мне нужно, что самое главное бывает, ты скажи мне про всё! А этот цветок растёт, он не всё! Дедушка Тит задумался и осерчал на внука. — Тут самое главное тебе и есть!.. Ты видишь — песок мёртвый лежит, он каменная крошка, и более нет ничего, а камень не живёт и не дышит, он мёртвый прах. Понял теперь? — Нет, дедушка Тит, — сказал Афоня, — тут понятного нету. — Ну, не понял, так чего ж тебе надо, раз ты непонятливый?.. А цветок, ты видишь, жалконький такой, а он живой, и тело себе он сделал из мёртвого праха…