На мысе Челюскин обнаружили маяк прошлой цивилизации
Они бежали сквозь белую пелену, ориентируясь только по компасу и инстинкту. Ветер сбивал с ног, мороз обжигал лёгкие. Когда они ввалились в тёплое нутро Ми-8, оба упали на металлический пол, хватая ртом воздух. Пилот, ругаясь, запускал двигатели. Через час, когда вертолёт, пробив облачность, лёг на курс к материку, Саня налил из термоса горячий чай. Руки у него всё ещё дрожали. — Григорьич, — сказал он, протягивая кружку. — Что мы в рапорте напишем? Григорий смотрел в иллюминатор. Там, внизу, расстилалась бесконечная белая пустыня, скрывающая свои тайны. — Что демонтаж РИТЭГа номер 142 прерван из-за погодных условий. Капсула законсервирована. Всё, Сань. — А… маяк? Тот, чужой? Ты же понимаешь, что если мы расскажем, туда завтра спецназ прилетит, академики, всё перероют. Старый инженер отхлебнул обжигающий чай. Он вспомнил то ощущение тепла под ладонью. Ощущение древнего покоя и надежды. — Не прилетят, Сань. Там нечего рыть. — Почему? — Потому что я не уверен, что он там был. Ты уверен? Мороз под сорок, переутомление, магнитная буря, фон от старого реактора. Галлюцинации бывают коллективными, Саня. Любой врач подтвердит. Молодой техник замолчал. Он долго смотрел на свои руки, потом перевёл взгляд на дозиметр, лежащий на скамейке. Прибор молчал. — Знаешь, Григорьич, — тихо сказал Саня. — Мне показалось… что он на нас смотрел. Не со злом. А так, как ты смотришь на своего внука, когда тот из кубиков дом строит. Снисходительно так. Мол, играйтесь, ребята, только пальцы не прищемите. Григорий улыбнулся. — Вот именно, Саня. Мы ещё маленькие. Мы строим свои радиоактивные игрушки, оставляем их ржаветь и думаем, что покорили природу. Пусть тот маяк стоит. У него своя вахта. А у нас своя. Вертолёт гудел, унося их на юг, к людям, к тёплым домам и суете. А далеко на севере, на промёрзшем мысе Челюскин, среди ревущей пурги и вечных льдов, продолжали стоять два маяка. Один — мёртвый, ржавый, созданный людьми. Другой — тёплый, чёрный, пульсирующий золотым светом. И кто знает, какой из них был настоящим, а какой — лишь миражом в уставшем сознании старого инженера. Григорий Иванович закрыл глаза. В груди всё ещё слабо отдавался ритм: тук… тук… тук. Ритм чужого сердца на самом краю Земли.https://dzen.ru/a/advYJKagJhbRj3YO
Они бежали сквозь белую пелену, ориентируясь только по компасу и инстинкту. Ветер сбивал с ног, мороз обжигал лёгкие. Когда они ввалились в тёплое нутро Ми-8, оба упали на металлический пол, хватая ртом воздух. Пилот, ругаясь, запускал двигатели. Через час, когда вертолёт, пробив облачность, лёг на курс к материку, Саня налил из термоса горячий чай. Руки у него всё ещё дрожали. — Григорьич, — сказал он, протягивая кружку. — Что мы в рапорте напишем? Григорий смотрел в иллюминатор. Там, внизу, расстилалась бесконечная белая пустыня, скрывающая свои тайны. — Что демонтаж РИТЭГа номер 142 прерван из-за погодных условий. Капсула законсервирована. Всё, Сань. — А… маяк? Тот, чужой? Ты же понимаешь, что если мы расскажем, туда завтра спецназ прилетит, академики, всё перероют. Старый инженер отхлебнул обжигающий чай. Он вспомнил то ощущение тепла под ладонью. Ощущение древнего покоя и надежды. — Не прилетят, Сань. Там нечего рыть. — Почему? — Потому что я не уверен, что он там был. Ты уверен? Мороз под сорок, переутомление, магнитная буря, фон от старого реактора. Галлюцинации бывают коллективными, Саня. Любой врач подтвердит. Молодой техник замолчал. Он долго смотрел на свои руки, потом перевёл взгляд на дозиметр, лежащий на скамейке. Прибор молчал. — Знаешь, Григорьич, — тихо сказал Саня. — Мне показалось… что он на нас смотрел. Не со злом. А так, как ты смотришь на своего внука, когда тот из кубиков дом строит. Снисходительно так. Мол, играйтесь, ребята, только пальцы не прищемите. Григорий улыбнулся. — Вот именно, Саня. Мы ещё маленькие. Мы строим свои радиоактивные игрушки, оставляем их ржаветь и думаем, что покорили природу. Пусть тот маяк стоит. У него своя вахта. А у нас своя. Вертолёт гудел, унося их на юг, к людям, к тёплым домам и суете. А далеко на севере, на промёрзшем мысе Челюскин, среди ревущей пурги и вечных льдов, продолжали стоять два маяка. Один — мёртвый, ржавый, созданный людьми. Другой — тёплый, чёрный, пульсирующий золотым светом. И кто знает, какой из них был настоящим, а какой — лишь миражом в уставшем сознании старого инженера. Григорий Иванович закрыл глаза. В груди всё ещё слабо отдавался ритм: тук… тук… тук. Ритм чужого сердца на самом краю Земли.https://dzen.ru/a/advYJKagJhbRj3YO