Не искушай чужих наречий,
но постарайся их забыть:
Ведь все равно ты не сумеешь
стекло зубами укусить.
О, как мучительно даётся
чужого клёкота полёт —
За беззакОнные восторги
лихая плата стережёт.
Ведь умирающее тело
и мыслящий бессмертный рот
В последний раз перед разлукой чужое имя не спасёт
Что, если АриОст и ТАссо, обворожАющие нас,
ЧудОвища с лазурным мозгом
и чешуёй из влажных глаз?
И в наказанье за гордыню, неисправИмый звуколЮб,
Получишь уксусную губку
ты для измЕннических губ.
Полюбил я лес прекрасный,
Смешанный, где козырь — дуб,
В листьях клёна перец красный,
В иглах — ёж-черно голуб.
Там фисташковые молкнут
Голоса на молоке,
И когда захочешь щёлкнуть,
Правды нет на языке.
Там живёт народец мелкий —
В желудёвых шапках все —
И белок кровавый белки
Крутят в страшном колесе.
Там щавель, там вымя птичье,
Хвой павлинья кутерьма,
РотозЕйство и велИчье
И скорлУпчатая тьма.
Тычут шпагами шишИги,
В треуголках носачИ,
На углях читают книги
С самоваром палачи.
И ещё грибы-волнушки,
В сбруе тонкого дождя,
Вдруг поднимутся с опушки —
Так, немного погодя…
Там без выгоды уроды
Режутся в девятый вал,
Храп коня и крап колОды —
Кто кого? Пошёл развал…
И деревья — брат на брата —
Восстают. Понять спеши:
До чего аляповАты,
До чего как хорошИ!
Мы напряжённого молчанья не выносим —
Несовершенство душ обидно, наконец!
И в замешательстве уж объявился чтец,
И радостно его приветствовали: просим!
Я так и знал, кто здесь присутствовал незримо:
Кошмарный человек читает «Улялюм».
ЗначЕнье — суетА, и слово только шум,
Когда фонетика — служанка серафима.
О доме Эшеров ЭдгАра пела арфа.
Безумный воду пил, очнулся и умолк.
Я был на улице. Свистел осенний шёлк…
И горло греет шёлк щекочущего шарфа…
Разговоры вполгОлоса,
И с поспЕшностью пЫлкой
Кверху собраны волосы
Всей копнОю с затылка.
Из-под гребня тяжёлого
Смотрит женщина в шлеме,
Запрокинувши голову
Вместе с косами всеми.
А на улице жаркая
Ночь сулит непогоду,
И расходятся, шаркая,
По домам пешеходы.
Гром отрывистый слышится,
Отдающийся резко,
И от ветра колЫшется
На окне занавЕска.
Наступает безмолвие,
Но по-прежнему пАрит,
И по-прежнему молнии
В небе шАрят и шАрят.
А когда светозАрное
Утро знойное снова
Сушит лужи бульварные
После ливня ночного,
Смотрят хмуро по случаю
Своего недосЫпа
Вековые, пахучие
НеотцвЕтшие липы.
Гавриил Державин
Бог
О Ты, пространством бесконечный,
Живый в движеньи вещества,
Теченьем времени превечный,
Без лиц, в трех лицах Божества,
Дух всюду сущий и единый,
Кому нет места и причины,
Кого никто постичь не мог,
Кто все Собою наполняет,
Объемлет, зиждет, сохраняет,
Кого мы нарицаем — Бог!
Измерить океан глубокий,
Сочесть пески, лучи планет,
Хотя и мог бы ум высокий,
Тебе числа и меры нет!
Не могут Духи просвещенны,
От света Твоего рожденны,
Исследовать судеб Твоих:
Лишь мысль к Тебе взнестись дерзает,
В Твоем величьи исчезает,
Как в вечности прошедший миг.
Хао́са бытность довременну
Из бездн Ты вечности воззвал;
А вечность, прежде век рожденну,
В Себе Самом Ты основал.
Себя Собою составляя,
Собою из Себя сияя,
Ты свет, откуда свет исте́к.
Создавый все единым словом,
В твореньи простираясь новом,
Ты был, Ты есть, Ты будешь ввек.
Ты цепь существ в Себе вмещаешь,
Ее содержишь и живишь;
Конец с началом сопрягаешь
И смертию живот даришь.
Как искры сыплются, стремятся,
Так солнцы от Тебя родятся.
Как в мразный, ясный день зимой
Пылинки инея сверкают,
Вратятся, зыблются, сияют,
Так звезды в безднах под Тобой.
Светил возженных миллионы
В неизмеримости текут;
Твои они творят законы,
Лучи животворящи льют;
Но огненны сии лампады,
Иль рдяных кристалей громады,
Иль волн златых кипящий сонм,
Или горящие эфиры,
Иль вкупе все светящи миры,
Перед Тобой — как нощь пред днём.
Как капля, в море опущенна,
Вся твердь перед Тобой сия;
Но что мной зримая вселенна,
И что перед Тобою я? —
В воздушном океане оном,
Миры умножа миллионом
Стократ других миров, и то,
Когда дерзну сравнить с Тобою,
Лишь будет точкою одною;
А я перед Тобой — ничто.
Ничто! — но Ты во мне сияешь
Величеством Твоих доброт;
Во мне Себя изображаешь,
Как солнце в малой капле вод.
Ничто! — но жизнь я ощущаю,
Несытым некаким летаю
Всегда пареньем в высоты.
Тебя душа моя быть чает,
Вникает, мыслит, рассуждает:
Я есмь — конечно, есь и Ты.
Ты есь! — Природы чин вещает,
Гласит мое мне сердце то,
Меня мой разум уверяет;
Ты есь — и я уж не ничто!
Частица целой я вселенной,
Поставлен, мнится мне, в почтенной
Средине естества я той,
Где кончил тварей Ты телесных,
Где начал Ты Духов небесных
И цепь существ связал всех мной.
Я связь миров, повсюду сущих,
Я крайня степень вещества,
Я средоточие живущих,
Черта начальна Божества.
Я телом в прахе истлеваю,
Умом громам повелеваю;
Я царь, — я раб, — я червь, — я бог! —
Но будучи я столь чудесен,
Отколь я происшел? — Безвестен;
А сам собой я быть не мог.
Твое созданье я, Создатель,
Твоей премудрости я тварь,
Источник жизни, благ Податель,
Душа души моей и Царь!
Твоей то правде нужно было,
Чтоб смертну бездну преходило
Мое бессмертно бытие́;
Чтоб дух мой в смертность облачился
И чтоб чрез смерть я возвратился,
Отец! в бессмертие Твое́.
Неизъяснимый, непостижный!
Я знаю, что души моей
Воображении бессильны
И тени начертать Твоей.
Но если славословить должно,
То слабым смертным невозможно
Тебя ничем иным почтить,
Как им к Тебе лишь возвышаться,
В безмерной разности теряться
И благодарны слезы лить.
Сусальным золотом горят…
Сусальным золотом горят
В лесах рождественские елки,
В кустах игрушечные волки
Глазами страшными глядят.
О, вещая моя печаль,
О, тихая моя свобода
И неживого небосвода
Всегда смеющийся хрусталь!
Всё забыл я, всё простил,
Всё меня чарует,
И прикАзчик стал мне мил,
Что дохОд ворУет,
И бредУщий ревизОр
Там через плотину,
И свинья, что о забор
С хрЮком чешет спину,
Сердце так полно моё,
Так я стал незлобен,
Что и самого ВельО
Я б обнять способен!
Айя-СофИя,- здесь остановиться
Судил Господь народам и царям!
Ведь купол твой, по слову очевИдца,
Как на цепи, подвЕшен к небесам.
И всем векам — пример ЮстиниАна,
Когда похИтить для чужих богов
Позволила эфЕсская Диана
Сто семь зелёных мраморных столбов.
Но что же думал твой строитель щедрый,
Когда, душой и помыслом высок,
Расположил апсиды и экседры,
Им указав на запад и восток?
Прекрасен край, купающийся в мире,
И сорок окон — света торжество.
На парусах, под куполом, четыре
Архангела — прекраснее всего.
И мудрое сферическое зданье
Народы и века переживет,
И серафимов гулкое рыданье
Не покоробит тёмных позолот.
Наступило бабье лето —
Дни прощального тепла.
Поздним солнцем отогрЕта,
В щёлке муха ожила.
Солнце! Что на свете крАше
После зЯбкого денькА?.
Паутинок лёгких пряжа
ОбвилАсь вокруг сучкА.
Завтра хлынет дождик быстрый,
Тучей солнце заслонЯ.
Паутинкам серебрИстым
Жить осталось два-три дня.
Сжалься, осень! Дай нам света!
Защити от зимней тьмы!
Пожалей нас, бабье лето:
Паутинки эти — мы.
Наступило бабье лето —
Дни прощального тепла.
Поздним солнцем отогрЕта,
В щёлке муха ожила.
Солнце! Что на свете крАше
После зЯбкого денькА?.
Паутинок лёгких пряжа
ОбвилАсь вокруг сучкА.
Завтра хлынет дождик быстрый,
Тучей солнце заслонЯ.
Паутинкам серебрИстым
Жить осталось два-три дня.
Сжалься, осень! Дай нам света!
Защити от зимней тьмы!
Пожалей нас, бабье лето:
Паутинки эти — мы.
На окнах, сплошь заиндевЕлых,
Февральский вЫписал мороз
Сплетенье трав молочно-белых
И серебристо-сонных роз.
Пейзаж тропического лета
Рисует стужа на окне.
Зачем ей розы? Видно, это
Зима тоскует о весне.
On windows, completely frosted white,
February's frost inscribed
A weaving of milky-white grasses
And silvery, sleepy roses.
A landscape of tropical summer
The cold draws on the pane.
Why roses there? Perhaps it shows
Winter longing for the spring.
На окнах, сплошь заиндевЕлых,
Февральский вЫписал мороз
Сплетенье трав молочно-белых
И серебристо-сонных роз.
Пейзаж тропического лета
Рисует стужа на окне.
Зачем ей розы? Видно, это
Зима тоскует о весне.
На окнах, сплошь заиндевЕлых,
Февральский вЫписал мороз
Сплетенье трав молочно-белых
И серебристо-сонных роз.
Пейзаж тропического лета
Рисует стужа на окне.
Зачем ей розы? Видно, это
Зима тоскует о весне.
On windows, completely frosted white,
February's frost inscribed
A weaving of milky-white grasses
And silvery, sleepy roses.
A landscape of tropical summer
The cold draws on the pane.
Why roses there? Perhaps it shows
Winter longing for the spring.
На окнах, сплошь заиндевЕлых,
Февральский вЫписал мороз
Сплетенье трав молочно-белых
И серебристо-сонных роз.
Пейзаж тропического лета
Рисует стужа на окне.
Зачем ей розы? Видно, это
Зима тоскует о весне.
В лазури месяц новый
Ясен и высок.
Радуют подковы
Звонкий грунт дорог.
Глубоко вздохнул я —
В небе голубом
Словно зачерпнул я
Серебряным ковшом!
Счастия тяжёлый
Я надел венец.
В кузнице весёлой
Работает кузнец.
Радость бессвязна,
Бездна не страшна.
Однообразно-
Звучно царство сна!
Айя-СофИя,- здесь остановиться
Судил Господь народам и царям!
Ведь купол твой, по слову очевИдца,
Как на цепи, подвЕшен к небесам.
И всем векам — пример ЮстиниАна,
Когда похИтить для чужих богов
Позволила эфЕсская Диана
Сто семь зелёных мраморных столбов.
Но что же думал твой строитель щедрый,
Когда, душой и помыслом высок,
Расположил апсиды и экседры,
Им указав на запад и восток?
Прекрасен край, купающийся в мире,
И сорок окон — света торжество.
На парусах, под куполом, четыре
Архангела — прекраснее всего.
И мудрое сферическое зданье
Народы и века переживет,
И серафимов гулкое рыданье
Не покоробит тёмных позолот.
Над алтарём дымящихся зыбей
Приносит жертву кроткий бог морей.
Глухое море, как вино, кипит.
Над морем солнце, как орёл, дрожит,
И только стелется морской туман,
И раздаётся тишины тимпАн;
Над алтарём дымящихся зыбей
Приносит жертву кроткий бог морей.
Глухое море, как вино, кипит.
Над морем солнце, как орёл, дрожит,
И только стелется морской туман,
И раздаётся тишины тимпАн;
И только небо сердцем голубым
Усыновляет моря белый дым.
И шире океан, когда уснул,
И, сдержанный, величественней гул;
И в небесах, торжествен и тяжёл,
Как из металла вылитый орёл.
Всё забыл я, всё простил,
Всё меня чарует,
И прикАзчик стал мне мил,
Что дохОд ворУет,
И бредУщий ревизОр
Там через плотину,
И свинья, что о забор
С хрЮком чешет спину,
Сердце так полно моё,
Так я стал незлобен,
Что и самого ВельО
Я б обнять способен!
I've forgo
tten all, forgiven all,
Everything delights my soul,
And the clerk who steals my income
Now seems pleasant, past control.
And the plodding auditor
There across the dam,
And the pig that scratches its back
'Gainst the fence with grunt and slam.
My heart is now so full,
So gentle I have grown,
That even the very Devil
I'd be able to embrace!
Всё забыл я, всё простил,
Всё меня чарует,
И прикАзчик стал мне мил,
Что дохОд ворУет,
И бредУщий ревизОр
Там через плотину,
И свинья, что о забор
С хрЮком чешет спину,
Сердце так полно моё,
Так я стал незлобен,
Что и самого ВельОЯ
Я б обнять способен!
J'ai tout oublié, tout pardonné,
Tout m'enchante à présent,
Et le commis m'est devenu cher,
Lui qui vole mes revenus.
Et le réviseur qui erre
Là-bas, au-delà du barrage,
Et le cochon qui se gratte le dos
Contre la barrière en grognant.
Mon cœur est si plein,
Je suis devenu si bon,
Que même le diable lui-même
Je serais capable d'embrasser !
Всё забыл я, всё простил,
Всё меня чарует,
И прикАзчик стал мне мил,
Что дохОд ворУет,
И бредУщий ревизОр
Там через плотину,
И свинья, что о забор
С хрЮком чешет спину,
Сердце так полно моё,
Так я стал незлобен,
Что и самого ВельОЯ
Я б обнять способен!
Всё забыл я, всё простил,
Всё меня чарует,
И прикАзчик стал мне мил,
Что дохОд ворУет,
И бредУщий ревизОр
Там через плотину,
И свинья, что о забор
С хрЮком чешет спину,
Сердце так полно моё,
Так я стал незлобен,
Что и самого ВельО
Я б обнять способен!
В полночный час я встану и взгляну
На бледную высокую луну,
И на залив под нею, и на горы,
Мерцающие снегом вдалеке…
Внизу вода чуть блещет на песке,
А дальше муть, свинцовые просторы,
Холодный и туманный океан… Познал я, как ничтожно и не ново
Пустое человеческое слово,
Познал надежд и радостей обман,
Тщету любви и терпкую разлуку
С последними, немногими, кто мил,
Кто близостью своею облегчил
Ненужную для мира боль и муку,
И эти одинокие часы
Безмолвного полуночного бденья,
Презрения к земле и отчужденья
От всей земной бессмысленной красы.