qozma yarov

— Mrs. Khavronya Petrovna, how are you feeling today? — Shortness of breath and anaemia… — Really? Then you should eat more! — Oink-oink! I’ve no appetite… I could barely finish my sixth trough: A bucket of slops, A sieve of husks, A pud of boiled potatoes, A bowl of cold soup, Fifty rotten cucumbers, Leftover tripe, A pot of yesterday’s porridge, And a jug of sour milk. — Poor thing! How terribly hard it must be for you!!! Go see Doctor Van-der-Flit, And ask him for some appetite drop — Хавронья Петровна, как ваше здоровье? — Одышка и малокровье… — В самом деле? А вы бы побольше ели!.. — Хрю-хрю! Hет аппетита… Еле доела шестое корыто: Ведро помоев, Решето с шелухою, Пуд варёной картошки, Миску окрошки, Полсотни гнилых огурцов, Остатки рубцов, Горшок вчерашней каши И жбан простокваши. — Бедняжка! Как вам, должно быть, тяжко!!! Обратитесь к доктору Ван-дер-Флиту, Чтоб прописал вам капли для аппетиту!

Все песни поЮтся Изначальному И все слова говорятся в угоду ему Все песни поЮтся во славу Его Ом шанти шанти Ом намо шИва Ом намо шивА Ом намо шиваяяя

В раздельной четкости лучей И в чадной слитности видений Всегда над нами — власть вещей С ее триадой измерений. И грани ль ширишь бытия Иль формы вымыслом ты множишь, Но в самом Я от глаз Не Я Ты никуда уйти не можешь. Та власть маяк, зовет она, В ней сочетались бог и тленность, И перед нею так бледна Вещей в искусстве прикровенность. Нет, не уйти от власти их За волшебством воздушных пятен, Не глубиною манит стих, Он лишь как ребус непонятен. Красой открытого лица Влекла Орфея пиерида. Ужель достойны вы певца, Покровы кукольной Изиды? Люби раздельность и лучи В рожденном ими аромате. Ты чаши яркие точи Для целокупных восприятий.

В раздельной четкости лучей И в чадной слитности видений Всегда над нами — власть вещей С ее триадой измерений. И грани ль ширишь бытия Иль формы вымыслом ты множишь, Но в самом Я от глаз Не Я Ты никуда уйти не можешь. Та власть маяк, зовет она, В ней сочетались бог и тленность, И перед нею так бледна Вещей в искусстве прикровенность. Нет, не уйти от власти их За волшебством воздушных пятен, Не глубиною манит стих, Он лишь как ребус непонятен. Красой открытого лица Влекла Орфея пиерида. Ужель достойны вы певца, Покровы кукольной Изиды? Люби раздельность и лучи В рожденном ими аромате. Ты чаши яркие точи Для целокупных восприятий.

В раздельной четкости лучей И в чадной слитности видений Всегда над нами — власть вещей С ее триадой измерений. И грани ль ширишь бытия Иль формы вымыслом ты множишь, Но в самом Я от глаз Не Я Ты никуда уйти не можешь. Та власть маяк, зовет она, В ней сочетались бог и тленность, И перед нею так бледна Вещей в искусстве прикровенность. Нет, не уйти от власти их За волшебством воздушных пятен, Не глубиною манит стих, Он лишь как ребус непонятен. Красой открытого лица Влекла Орфея пиерида. Ужель достойны вы певца, Покровы кукольной Изиды? Люби раздельность и лучи В рожденном ими аромате. Ты чаши яркие точи Для целокупных восприятий.

Недоспелым поле сжато; И холодный сумрак тих… Не теперь… давно когда-то Был загадан этот стих… Не отгадан, только прожит, Даже, может быть, не раз, Хочет он, но уж не может Одолеть дремоту глаз. Я не знаю, кто он, чей он, Знаю только, что не мой, — Ночью был он мне навеян, Солнцем будет взят домой. Пусть подразнит — мне не больно: Я не с ним, я в забытьи… Мук с меня и тех довольно, Что, наверно, все — мои… Видишь — он уж тает, канув Из серебряных лучей В зыби млечные туманов… Не тоскуй: он был — ничей.

Недоспелым поле сжато; И холодный сумрак тих… Не теперь… давно когда-то Был загадан этот стих… Не отгадан, только прожит, Даже, может быть, не раз, Хочет он, но уж не может Одолеть дремоту глаз. Я не знаю, кто он, чей он, Знаю только, что не мой, — Ночью был он мне навеян, Солнцем будет взят домой. Пусть подразнит — мне не больно: Я не с ним, я в забытьи… Мук с меня и тех довольно, Что, наверно, все — мои… Видишь — он уж тает, канув Из серебряных лучей В зыби млечные туманов… Не тоскуй: он был — ничей.

Недоспелым поле сжато; И холодный сумрак тих… Не теперь… давно когда-то Был загадан этот стих… Не отгадан, только прожит, Даже, может быть, не раз, Хочет он, но уж не может Одолеть дремоту глаз. Я не знаю, кто он, чей он, Знаю только, что не мой, — Ночью был он мне навеян, Солнцем будет взят домой. Пусть подразнит — мне не больно: Я не с ним, я в забытьи… Мук с меня и тех довольно, Что, наверно, все — мои… Видишь — он уж тает, канув Из серебряных лучей В зыби млечные туманов… Не тоскуй: он был — ничей.

Идиот, мудрый человек и кувшин Идиотом может быть назван обычный человек, который склонен неверно истолковывать то, что случается с ним, что делает он сам или что делается другими. Причем он дает этому столь правдоподобные объяснения для себя и себе подобных, что мир, в котором он живет, кажется логически завершенным и истинным. Такому идиоту однажды вручили кувшин и послали за вином к одному мудрому человеку. По дороге он из-за своей невнимательности, споткнулся о камень, упал и разбил кувшин. Придя к мудрецу, он показал ему ручку от кувшина и сказал: — Такой-то человек послал вам этот кувшин, но злой и ужасный камень украл его у меня по пути сюда. Эти слова весьма рассмешили мудрого человека, но желая все-таки проверить последовательность мышления идиота, он спросил: — Если кувшин украли, зачем же ты принес ручку от него? — Я не так глуп, как думают люди, — ответил идиот, — я принес тебе ручку в доказательство моих слов. Среди дервишских учителей время от времени повторяется, что человек, как правило, не в состоянии раскрыть внутреннее направление событий, которое дало бы ему возможность в полной мере пользоваться своей жизнью. Эта история, представленная английской аудитории Колонелом Вилнберфорсом Клаоком ("Диван-и-Хафиз"), типична для суфийской литературы. Существует утверждение, что освоившие эту доктрину через подобные карикатурные иллюстрации, некоторые люди могут"повысить свою чувствительность"и постичь внутренний ход событий. Приводимый здесь вариант взят из дервишской коллекции, приписываемой Пир-и-ду-Сара,"обладателю залатанной одежды".

Идиот, мудрый человек и кувшин Идиотом может быть назван обычный человек, который склонен неверно истолковывать то, что случается с ним, что делает он сам или что делается другими. Причем он дает этому столь правдоподобные объяснения для себя и себе подобных, что мир, в котором он живет, кажется логически завершенным и истинным. Такому идиоту однажды вручили кувшин и послали за вином к одному мудрому человеку. По дороге он из-за своей невнимательности, споткнулся о камень, упал и разбил кувшин. Придя к мудрецу, он показал ему ручку от кувшина и сказал: — Такой-то человек послал вам этот кувшин, но злой и ужасный камень украл его у меня по пути сюда. Эти слова весьма рассмешили мудрого человека, но желая все-таки проверить последовательность мышления идиота, он спросил: — Если кувшин украли, зачем же ты принес ручку от него? — Я не так глуп, как думают люди, — ответил идиот, — я принес тебе ручку в доказательство моих слов. Среди дервишских учителей время от времени повторяется, что человек, как правило, не в состоянии раскрыть внутреннее направление событий, которое дало бы ему возможность в полной мере пользоваться своей жизнью. Эта история, представленная английской аудитории Колонелом Вилнберфорсом Клаоком ("Диван-и-Хафиз"), типична для суфийской литературы. Существует утверждение, что освоившие эту доктрину через подобные карикатурные иллюстрации, некоторые люди могут"повысить свою чувствительность"и постичь внутренний ход событий. Приводимый здесь вариант взят из дервишской коллекции, приписываемой Пир-и-ду-Сара,"обладателю залатанной одежды".

Сергей Есенин Вечером синим, вечером лунным… Вечером синим, вечером лунным Был я когда-то красивым и юным. Неудержимо, неповторимо Все пролетело… далече… мимо… Сердце остыло, и выцвели очи… Синее счастье! Лунные ночи!

Сергей Есенин Вечером синим, вечером лунным… Вечером синим, вечером лунным Был я когда-то красивым и юным. Неудержимо, неповторимо Все пролетело… далече… мимо… Сердце остыло, и выцвели очи… Синее счастье! Лунные ночи!

Иннокентий Анненский Два паруса лодки одной Нависнет ли пламенный зной Иль, пенясь, расходятся волны, Два паруса лодки одной, Одним и дыханьем мы полны. Нам буря желанья слила, Мы свиты безумными снами, Но молча судьба между нами Черту навсегда провела. И в ночи беззвездного юга, Когда так привольно-темно, Сгорая, коснуться друг друга Одним парусам не дано… 1904

Иннокентий Анненский Два паруса лодки одной Нависнет ли пламенный зной Иль, пенясь, расходятся волны, Два паруса лодки одной, Одним и дыханьем мы полны. Нам буря желанья слила, Мы свиты безумными снами, Но молча судьба между нами Черту навсегда провела. И в ночи беззвездного юга, Когда так привольно-темно, Сгорая, коснуться друг друга Одним парусам не дано… 1904 Источник: https://poemata.ru/poets/annenskiy-innokentiy/dva-parusa-lodki-odnoy/

О, если б мне сердце халодное, Холодное сердце русалки, Чтоб мог я спокойно внимать неумолчному ропоту Моря, И стону страданий людских! О, если б мне крылья орлиные, Свободные сильные крылья, Чтоб мог я на них улететь в безграничное царство Лазури, Чтоб мог я не видеть людей!

Иван Бунин * * * Месяц задумчивый, полночь глубокая... Хутор в степи одинок... Дремлет в молчанье равнина широкая, Тепел ночной ветерок. Желтые ржи, далеко озаренные, Морем безбрежным стоят... Ветер повеет — они, полусонные, Колосом спелым шуршат. Ветер повеет — и в тучку скрывается Полного месяца круг; Медленно в мягкую тень погружается Ближнее поле и луг. Зыблется пепельный сумрак над нивами, А над далекой межой Свет из-за тучек бежит переливами — Яркою, желтой волной. И сновиденьем, волшебною сказкою Кажется ночь, — и смущен Ночи июльской тревожною ласкою Сладкий предутренний сон... 1886

Сергей Есенин * * * Тучи с ожереба Ржут, как сто кобыл. Плещет надо мною Пламя красных крыл. Небо словно вымя, Звезды как сосцы. Пухнет божье имя В животе овцы. Верю: завтра рано, Чуть забрезжит свет, Новый под туманом Вспыхнет Назарет. Новое восславят Рождество поля, И, как пес, пролает За горой заря. Только знаю: будет Страшный вопль и крик, Отрекутся люди Славить новый лик. Скрежетом булата Вздыбят пасть земли... И со щек заката Спрыгнут скулы-дни. Побегут, как лани, В степь иных сторон, Где вздымает длани Новый Симеон. [1916]

Сергей Есенин * * * Тучи с ожереба Ржут, как сто кобыл. Плещет надо мною Пламя красных крыл. Небо словно вымя, Звезды как сосцы. Пухнет божье имя В животе овцы. Верю: завтра рано, Чуть забрезжит свет, Новый под туманом Вспыхнет Назарет. Новое восславят Рождество поля, И, как пес, пролает За горой заря. Только знаю: будет Страшный вопль и крик, Отрекутся люди Славить новый лик. Скрежетом булата Вздыбят пасть земли... И со щек заката Спрыгнут скулы-дни. Побегут, как лани, В степь иных сторон, Где вздымает длани Новый Симеон. [1916]

Сергей Есенин * * * Тучи с ожереба Ржут, как сто кобыл. Плещет надо мною Пламя красных крыл. Небо словно вымя, Звезды как сосцы. Пухнет божье имя В животе овцы. Верю: завтра рано, Чуть забрезжит свет, Новый под туманом Вспыхнет Назарет. Новое восславят Рождество поля, И, как пес, пролает За горой заря. Только знаю: будет Страшный вопль и крик, Отрекутся люди Славить новый лик. Скрежетом булата Вздыбят пасть земли... И со щек заката Спрыгнут скулы-дни. Побегут, как лани, В степь иных сторон, Где вздымает длани Новый Симеон. [1916]