Фонари буйками в море темноты
Говорят о нас мало,
И пустые звёзды – спелые плоды
Ты, земля, уже знала
В дни, когда молчали, в страхе задрожав,
Души, чья судьба - трепет,
И воды чистейший облик стался ржав,
Так зачем зима лепит
Из снегов усталых, белых, без крови,
У которых жизнь вкратце?
И спросив об этом, светом обнови
Ночь, где нам ещё шляться!
Где-то вода лобызает
Берега кожу насквозь,
Снова рассвет слишком занят,
Раз перед ним родилось
Дня непорочное чадо,
И, зимний мир осветив,
Песню поёт той, что надо
Выучить лёгкий мотив,
Чтобы когда темень пала,
И чёрный цвет стал пролит -
Каждое сердце страдало
Или лишь делало вид.
Вечер падает в раз дробью мелкой,
Белый снег чуть собой оттенив,
И луна неумелой поделкой
Запевает вновь нежный мотив.
Всё в навек верно сделанном русле
Проживает за днём новый миг,
И о землю разбитые гусли
Не украсят отныне наш крик
Средь толпы, что грустит с хмурой миной,
Начиная свой праздничный пляс
У огня, что как время – старинный,
Но досель от ветров не угас!
В таких домах кончается уют,
И ныне не глаголят об извечном,
Лишь слышно среди сонма пересуд:
«А ну закрой свой рот и не перечь нам!»
Запутавшись в паршивости чужой,
И зная, что свершить, а что не надо,
Страдая перевязанной душой,
Горит огонь ещё простого взгляда!
Слоняясь в предвечерье кое-как,
Глотая чай и мир читая вкратце,
Собрав в ладони свет, чтоб бросить в мрак -
Не смей ни капли больше сомневаться!
Скажи, к чему любовь принудит нас?
К какой-то пустоте среди расцвета.
И танец, превращаясь в жуткий пляс,
Не та звезда, и не вершина эта...
Опять заря, и лик её столь прост,
Что видя свет, заплакать можно разом,
Так пусть январь вдруг встанет в полный рост,
Ничем отныне миру не обязан:
Ни холодом, ни снегом, ни собой -
Жестоким, и с какой-то стати белым,
А значит снова дню хвалу пропой
И дальше занимайся своим делом!
Каким-то не совсем ушедшим сном
По небу день проводит белой краской,
Поведай мне о чём-нибудь смешном,
О жадности глупцов слепой и вязкой,
Что тянет, как болото, в глубь свою,
Поведай мне о том, что прячут страсти,
О том, как в святость кутают змею,
Себя отдав её паршивой власти,
И после, завершая эту речь,
Идя к концу истории жестокой,
Скажи, зима, как вечность уберечь
Средь взглядов с идиотской поволокой!
Всё близится к нетронутой весне,
Что входит как-то чутко, понемногу,
Наощупь находя в снегах дорогу,
Неся покой откуда-то извне.
По улице, что в полночь вновь пуста,
Что знает тьму, что в ней – солдат со стажем,
Опять порвётся звёзд чумных узда,
И вскачь несясь, они вскричат: «Расскажем
О всём, что в мраке совершает люд,
О всём, что тайной временно покрыто!»
И в детском беспокойстве заснуют,
К рассвету наконец пропав из вида!
Город выпил слишком много кофе,
Вечер прячет в тьме свой римский профиль,
И опять писать садясь так скоро,
Видя звёзды, что в сиянье профи,
Жить пред ликом вечного простора.
Ночь отныне больше, чем забава,
Выси контур – тонкая оправа,
Отмеряя ход часов и суток,
Выйдя на тропу, свернув направо,
Станься слишком трепетен и чуток.
Так о чём твердить в пути неспешном?
Если блюда вынесут – порежь нам,
И блуждая, словно средь пейзажа,
Отвечать на глупости: «Конечно!»,
Ведь надежда – лёгкая поклажа.
В попытке найти свою пристань
Вдоль линий речной воды,
Вновь в схватке с кошмарами выстой,
И ночи вяжи как жгуты
На раны, совсем до отказа,
До белого цвета вокруг,
Где жутких сомнений проказа,
Где жутких сомнений испуг
От света уводит и прячет
Средь тьмы, что ловил в страхе взгляд,
Но я вырываюсь, и, значит,
Бегу к тем свечам, что горят!
На тропинках усталого парка
После ночи - подобия пытки,
Где от холода зимнего жарко,
Где на свет ни отсрочки ни скидки...
То ли корпией, то ли гипюром
В антураже чудных полукружий,
День приходит поникшим и хмурым,
Обнимаясь с запуганной стужей!
В вечность осени выйди молиться
Перед этим небесным нарядом,
Где луна - в новой рясе белица -
Словно рыбам, корм бросит - наядам!
Вновь в кошмаре - как в виде досуга,
Среди гор непрочитанных книжек,
Звёзды носятся будто прислуга,
И суют по карманам излишек
Барских блюд, что остались в гостиной,
Меж свечей, очень близких к огарку.
И опять день кончается длинный,
И опять я шатаюсь по парку.
Город в мороси тёплой крещён,
В сентябре отыскав тусклый свет,
Говорите о чём-то ещё
Среди в ужасе взятых побед,
Дверь закрыта, и лифт, закрипев,
Над землёй вознесёт хоть на миг,
Я досель продолжаю напев,
Я от правды досель не отвык!
Не найдя белый цвет на снегу,
Заплутав в чём-то слишком ином,
Я от губ этих снова бегу
И спасаюсь от страсти вином!
Ночь наряд поменяет за ширмой,
Своим обликом месяц терзая...
На кого ты бросаешься, мир мой?
Я не град и совсем не гроза я
Для твоих нераскрывшихся зёрен,
Где лазурь - изголовие башни,
Где так быстро стал мрак опозорен,
Закрутив с лампой яркою шашни...
И зима, снова с горя рыдая,
Вдруг отбросит безвредное жало,
Раз пришёл с чистой верой сюда я,
И луна в страхе жутком сбежала...
Бескрайнюю пустыню облаков,
Лежащую окладом сини этой,
Увидев, каждым вздохом проповедуй,
Раз свет в своей извечности таков:
Он чист, он льётся, раз-гоняя тьму,
И между городами носит вести,
Где каждый на своём застынет месте,
Найдя ответ на сотни "почему?",
Пустынной улицы прерывистый мотив...
Смотря в окно, о чём-нибудь мечтая,
Гляди как осень плачет несвятая,
Слезами мир поникнувший залив!
Грусть в тиши необтёсанных скул
Этих лун, чей свет как-то прилажен,
Что опять в мраке сеет тоску
На пространстве заброшенных пашен.
Раз взойдёт - собирать точно в срок,
И грузить в тишине на телеги,
Вечер в плаче осеннем промок,
Простудившись уж в коем-то веке.
Среди ночи, уснуть не успев,
Не успев разглядеть даль родную,
Ветер правдою делает блеф,
Но я истиной высь именую!
Оно так близко, синью в вышине
Укроет глупый шар в его кошмаре,
И снова вечер будет плакать мне,
И снова это утро кофе сварит -
Подаст к столу надежду и уйдёт,
Уступка дню – его часы святые,
Где каждый миг уже наперечёт,
И всё ж мы в нём от зависти простыли!
Там детский шум, тут просто немота,
Слова, увы, теперь не полнит сила,
Но если вечность будет разлита,
Я жажду, чтоб она меня простила!
Осень месяц надев сикось-накось,
День прося за меня: "Слышь, не мучь его!"
Завершая ещё одну пакость,
Пожелает всего наилучшего.
И снега вдруг застыв в изготовке,
Порываясь наброситься с жаждою,
Белым цветом накинув обновки,
Холодеют с секундою каждою!
Я с такими теперь не работаю...
Видя, что делать больше здесь нечего...
Коль земля, остывая дремотою,
За меня просит день: "Не увечь его!"
Я опять пред вечностью стою,
И смотря наверх, ловлю немного
Жизнь уже зажжённую мою
Замыслом, вернее - искрой Бога.
Столько всякой чуши намели,
Столько ждали скорби и награды,
Вместо солнце - теплятся угли,
Что пред мраком слишком слабоваты...
И луна, верша свой странный суд,
Снова в тьме пророчит, как весталка...
Ангелы, скажите, нас спасут?
Ангелы, скажите, вам нас жалко?
У ночи губы цвета фиолета,
Что говорят, бессовестно звуча,
Покуда осень нами не воспета
Хваленьем жертвы в адрес палача!
Устанет небо и погаснет рано,
Надев холщовый нищенский наряд,
И бьётся море снова в край дивана,
Покуда о мечтаньях говорят!
Окно смолчит, дождями руки моя,
И шторы запахнёт скрыв наготу...
Где грёзы - порождение земное,
Я к небу, веря в истину, веду!
Осень в костюме цветном мажоретки
Вышла на улицы, ритм отбивая,
Где заглотив, словно звёзды, таблетки,
Бьётся душа, до безумья живая.
В сей простоте, что даётся случайно,
В городе том, где слова - мысли всуе,
Слишком невнятная прячется тайна,
И на асфальте ребёнок рисует
Облик её, напевая мотивы,
Место найдя очевидного схрона,
Да удивляясь, как мы нерадивы,
Перед свечёй плачет миром икона!