Найден дневник Гайдучка с описанием места где спрятана машина времени

Приложить ладонь к сенсорной панели. Ментальная синхронизация. Ввести дату. Внимание: парадокс дедушки не работает. Вы создаете новую ветвь реальности, но старая не исчезает. Вы исчезаете из нее навсегда для своих близких». Павел Ильич стоял перед черным монолитом. Вот она, панель. Стоит приложить руку, подумать о 1950-м годе, о дне, когда он встретил Веру на танцах в парке культуры... — Паша, — голос Геннадия звучал глухо, как из-под воды. — Ты понимаешь, что это значит? Ты вернешься не в своё время - ты создашь новую ветвь реальности. Там будет не твоя Вера... Павел смотрел на гладкий бок машины. В нем отражалось его старое, усталое лицо. Он вспомнил Веру. Ее смех. Вспомнил, как рос их сын, который сейчас жил в Ленинграде и редко звонил. Вспомнил своих учеников. Вспомнил вкус хлеба в 45-м. Вся его жизнь, со всей болью и радостью, была цельной картиной. Если выдернуть из нее хотя бы одну нитку — нить скорби по ушедшей жене — картина рассыплется. — Гайдучек знал, что делал, — тихо сказал Павел. — Он мог улететь в свою реальность. Но остался здесь. Умер в нашем времени. Почему? — Может, сломалась? — предположил Геннадий. — А может, он понял, что бежать некуда. Что жизнь — она только здесь и сейчас. Толку от постоянных перемещений по реальностям, когда ты не можешь построить жизнь в одной. Павел закрыл тетрадь. — Мы не будем ее трогать, Гена. — Ты серьезно? — геолог удивленно вскинул брови, но в его глазах Павел увидел облегчение. — Мы не боги. И даже не пришельцы из будущего. Мы просто два старых дурака, которые залезли слишком глубоко. Пошли отсюда. — А тетрадь? Павел Ильич посмотрел на черную воду озера. — Гайдучек написал: «Вы не готовы». Он был прав. Он размахнулся и бросил тетрадь в центр озера. Тяжелый том плюхнулся в воду, нарушив вековой покой. Круги побежали по поверхности, искажая отражение машины времени. Тетрадь медленно пошла ко дну, унося с собой чертежи вечности. *** Они выбирались на поверхность молча. Когда они вылезли из расщелины, уже наступила ночь. Звезды над Медведицкой грядой были яркими, колючими и холодными. Где-то вдалеке, над холмами, беззвучно проплыл оранжевый шар — знаменитая молния этих мест, словно страж, проверяющий, не унесли ли гости чего лишнего. Павел Ильич полной грудью вдохнул холодный воздух. Пахло полынью и сырой землей. Он чувствовал себя странно легким. У него была возможность вернуть молодость, но он выбрал свою старость. И этот выбор сделал его жизнь по-настоящему его собственной. — Знаешь, Гена, — сказал он, когда они садились в машину. — А ведь завтра в музее санитарный день. Надо бы сундук тот до конца разобрать. Вдруг там еще что полезное есть? Самовар, например. Геннадий усмехнулся, заводя мотор. — Самовар — это дело. Самовар — это, брат, самая настоящая машина времени. Сядешь за него, чайку нальешь — и беседа течет, и часы останавливаются. «Москвич» затрясся по грунтовке, увозя их прочь от тайны, которая осталась спать во тьме, ожидая то ли 23-го века, то ли кого-то более смелого. Или более глупого. Жирновск спал. История шла своим чередом. И в этом был великий, непостижимый смысл.https://dzen.ru/a/aYHV4768ERORathZ