Башкирский красавец
Сосед по саду, дядя Галей, был высокий, крепкий, широкоплечий. Растил он троих сыновей, и в самой его фигуре чувствовалась та простая, неразговорчивая надёжность, которая не любит слов и потому выражает себя делом. Садовый домик свой он поставил из строительного деревянного вагончика, и этот вагончик, стоявший среди грядок лука, моркови и земляники, словно сразу выдавал его профессию крановщика. Потом над вагончиком выросла крыша, затем приросла веранда, крыльцо, и в конце концов домик приобрёл тот законченный вид, который был типичен для коллективных садов начала семидесятых. Тогда ещё не строили большие, похожие друг на друга дома с мансардными крышами, будто сделанными под копирку, со вторым этажом и просторными верандами. Они пришли позже, с нарезкой новых садовых участков и, наверное, с куда большим достатком. А тогда всё было очень скромно, и этот садовый минимализм рождался не из вкуса и не из прихоти, а из самой возможности, необходимости и из меры времени. Сами садовые участки были маленькие, по четыре сотки, но дядя Галей вместе с женой умел устроить на них почти идеальный порядок. Видна была его хозяйская хватка простого работяги; всё делалось быстро, толково, без лишнего. Он первым пробурил скважину, и мы долго ходили к нему за водой, благо в ту пору между участками не было заборов и можно было пройти напрямик, не чувствуя себя чужим. Он поставил большую теплицу из старых оконных рам, прозрачную, как короб, соорудил баню, которая была редкостью в те времена, почти событием, и мы никогда не отказывались, когда он звал нас попариться; в этом приглашении было что-то по-настоящему соседское, простое, доброе, как тогдашняя жизнь. И ещё помню: радио у него было настроено на какую-то только ему, наверное, известную казанскую волну, и в течение дня из его домика доносились татарская музыка и песни. Они разлетались по саду, по дорожкам, над яблонями, плыли над грядками, и мне казалось, что эта музыка будто подчёркивает его характер и привычки так же ясно, как выцветший брезент подчёркивает рабочую одежду. Однажды, в конце лета, у него созрели яблоки, на которые прежде я не обращал особого внимания. Меня поразил их внешний вид. Они были необыкновенно красивыми, с конусовидными плодами и беловатой кожицей, на поверхности которой были хорошо видны ярко-красные полоски, будто кто-то аккуратно провёл по ним кистью. Я помню, как спросил у своего отца, что это за сорт у дяди Галея. Он ответил спокойно: «Это Башкирская красавица». И правда, яблоки были красавицами, они выглядели так, словно их выставили на витрине или принесли с выставки: нарядные, даже слишком правильные для сада, словно восковые формы были раскрашены акварелью. Я протянул руку, сорвал одно самое красивое яблоко, надкусил - и сразу оказался в той странной, почти детской неловкости, когда ждёшь одно, а получаешь совсем другое. В плотной кисло-сладкой мякоти был свой, неповторимый пряный привкус, но сама мякоть показалось мне грубой, травянистой, совсем не нежной, как у той же Боровинки. Это было яблоко не для того, чтобы есть его прямо с дерева, не для лёгкой летней радости; оно оказалось больше для хранения и переработки. Но именно этим, как я уже потом понял, оно и было ценно, как ценны вещи, которые служат, а не радуют минутой. Прошло время. Спустя тридцать лет я специально приехал в наш старый сад, с надеждой срезать черенки с соседской яблони себе для прививки. К тому времени дяди Галея уже не было в живых. Однажды зимой, возвращаясь из сада, он провалился под лёд на Уфимке, и я ещё долго не мог осознать, что его уже нет. Как всё-таки меняется сад за несколько десятилетий. Совсем молодые соседские яблони к тому времени уже постарели. Часть скелетных ветвей, не выдержав морозов, засохла. Деревья были покрыты лишайником, словно росли в густом лесу, а не в саду, который когда-то жил радостью, детскими голосами и музыкой. Я с трудом нашёл на них хоть какой-то прирост - и мне удалось срезать несколько совсем тонких черенков, как берут с собой последнюю ниточку прошлого. И вот теперь Башкирский красавец - а именно так правильно называется сорт - растёт и у меня в деревенском саду. Но не получаются с него такие крупные и красивые яблоки, как были они в саду у дяди Галея. Никак не претендует он у меня и на лучший сорт в моем саду. Но дело совсем не в этом. Главное, что он есть, вместе с памятью: о добрых и приветливых соседях, о дружбе, о времени, когда в садах не было заборов, и когда деревья казались большими.
Сосед по саду, дядя Галей, был высокий, крепкий, широкоплечий. Растил он троих сыновей, и в самой его фигуре чувствовалась та простая, неразговорчивая надёжность, которая не любит слов и потому выражает себя делом. Садовый домик свой он поставил из строительного деревянного вагончика, и этот вагончик, стоявший среди грядок лука, моркови и земляники, словно сразу выдавал его профессию крановщика. Потом над вагончиком выросла крыша, затем приросла веранда, крыльцо, и в конце концов домик приобрёл тот законченный вид, который был типичен для коллективных садов начала семидесятых. Тогда ещё не строили большие, похожие друг на друга дома с мансардными крышами, будто сделанными под копирку, со вторым этажом и просторными верандами. Они пришли позже, с нарезкой новых садовых участков и, наверное, с куда большим достатком. А тогда всё было очень скромно, и этот садовый минимализм рождался не из вкуса и не из прихоти, а из самой возможности, необходимости и из меры времени. Сами садовые участки были маленькие, по четыре сотки, но дядя Галей вместе с женой умел устроить на них почти идеальный порядок. Видна была его хозяйская хватка простого работяги; всё делалось быстро, толково, без лишнего. Он первым пробурил скважину, и мы долго ходили к нему за водой, благо в ту пору между участками не было заборов и можно было пройти напрямик, не чувствуя себя чужим. Он поставил большую теплицу из старых оконных рам, прозрачную, как короб, соорудил баню, которая была редкостью в те времена, почти событием, и мы никогда не отказывались, когда он звал нас попариться; в этом приглашении было что-то по-настоящему соседское, простое, доброе, как тогдашняя жизнь. И ещё помню: радио у него было настроено на какую-то только ему, наверное, известную казанскую волну, и в течение дня из его домика доносились татарская музыка и песни. Они разлетались по саду, по дорожкам, над яблонями, плыли над грядками, и мне казалось, что эта музыка будто подчёркивает его характер и привычки так же ясно, как выцветший брезент подчёркивает рабочую одежду. Однажды, в конце лета, у него созрели яблоки, на которые прежде я не обращал особого внимания. Меня поразил их внешний вид. Они были необыкновенно красивыми, с конусовидными плодами и беловатой кожицей, на поверхности которой были хорошо видны ярко-красные полоски, будто кто-то аккуратно провёл по ним кистью. Я помню, как спросил у своего отца, что это за сорт у дяди Галея. Он ответил спокойно: «Это Башкирская красавица». И правда, яблоки были красавицами, они выглядели так, словно их выставили на витрине или принесли с выставки: нарядные, даже слишком правильные для сада, словно восковые формы были раскрашены акварелью. Я протянул руку, сорвал одно самое красивое яблоко, надкусил - и сразу оказался в той странной, почти детской неловкости, когда ждёшь одно, а получаешь совсем другое. В плотной кисло-сладкой мякоти был свой, неповторимый пряный привкус, но сама мякоть показалось мне грубой, травянистой, совсем не нежной, как у той же Боровинки. Это было яблоко не для того, чтобы есть его прямо с дерева, не для лёгкой летней радости; оно оказалось больше для хранения и переработки. Но именно этим, как я уже потом понял, оно и было ценно, как ценны вещи, которые служат, а не радуют минутой. Прошло время. Спустя тридцать лет я специально приехал в наш старый сад, с надеждой срезать черенки с соседской яблони себе для прививки. К тому времени дяди Галея уже не было в живых. Однажды зимой, возвращаясь из сада, он провалился под лёд на Уфимке, и я ещё долго не мог осознать, что его уже нет. Как всё-таки меняется сад за несколько десятилетий. Совсем молодые соседские яблони к тому времени уже постарели. Часть скелетных ветвей, не выдержав морозов, засохла. Деревья были покрыты лишайником, словно росли в густом лесу, а не в саду, который когда-то жил радостью, детскими голосами и музыкой. Я с трудом нашёл на них хоть какой-то прирост - и мне удалось срезать несколько совсем тонких черенков, как берут с собой последнюю ниточку прошлого. И вот теперь Башкирский красавец - а именно так правильно называется сорт - растёт и у меня в деревенском саду. Но не получаются с него такие крупные и красивые яблоки, как были они в саду у дяди Галея. Никак не претендует он у меня и на лучший сорт в моем саду. Но дело совсем не в этом. Главное, что он есть, вместе с памятью: о добрых и приветливых соседях, о дружбе, о времени, когда в садах не было заборов, и когда деревья казались большими.