О БЕЗ ВЕСТИ ПРОПАВШЕМ
В Козьмодемьянске, где река течёт, Живёт Татьяна, дни ведя на счёт. Ей шестьдесят, но тяжесть на плечах, И боль застыла в любящих очах. Был тёплый день, копали огород, Картошку убирал честной народ. Но грянул гром средь ясной синевы — Звонок прервал спокойствие родни. «Два дня на сборы», — приговор суров, Оставив дом и мирный тёплый кров. Сержант бывалый, сорок лет ему, Шагнул без страха в ледяную тьму. Сказал он маме: «Еду защищать, Негоже мне за юбкой трепетать». Купили берцы, форму и жилет, Собрали всё, чего казённого и нет. Ушёл в сентябрь, в осенний листопад, Командовать бойцами в тот отряд. А после — тишина и злая весть, Что он погиб, спасая свою честь. Твердили люди про гранаты взрыв, Что сам ушёл, кольцо чеки открыв. Но мать не верит в этот страшный сказ, Огонь надежды в сердце не погас. Болели ноги, отнимались вдруг, Замкнулся горя бесконечный круг. Но ставит свечи в храме у икон, И ждёт звонка, и слышит телефон. Пусть говорят, что без вести пропал, Что в списках нет и где-то там упал. Она всё ждёт, глядя на берега: Вернётся сын, раз сгинет вся пурга. Над Волгой тихой стелется туман, А в сердце мамы — горечь и дурман. Татьяна ждёт, не запирая дверь, Хоть шепчут люди: «В лучшее не верь». Всё было просто: осень, огород, Обычных дел круговорот. Повестка в руки, словно острый нож, И по спине прошла немая дрожь. Сын не петлял, не прятал гордый взгляд: «Я должен ехать, нет пути назад. Тебя спасать я, матушка, иду, Чтоб отвезти от дома нам беду». На свои деньги собран был рюкзак, Бушлат и берцы — не пустяк, а знак. Она крестила сына в добрый путь, Стараясь слёзы горькие смахнуть. Потом слегла, не чуя ног своих, Мир для неё внезапно стал так тих. Пришла молва, как чёрный ворон в дом, Что сын остался в поле под огнём. Что сам решил судьбу свою прервать, Но разве может в это верить мать? Ей говорят: «Пропал, исчез вдали», Но мысли мамы сына берегли. Она не слышит сплетен и речей, Среди бессонных, тягостных ночей. Молитва к небу льётся, как река: «Живой он, знаю. Жду я сынка».
В Козьмодемьянске, где река течёт, Живёт Татьяна, дни ведя на счёт. Ей шестьдесят, но тяжесть на плечах, И боль застыла в любящих очах. Был тёплый день, копали огород, Картошку убирал честной народ. Но грянул гром средь ясной синевы — Звонок прервал спокойствие родни. «Два дня на сборы», — приговор суров, Оставив дом и мирный тёплый кров. Сержант бывалый, сорок лет ему, Шагнул без страха в ледяную тьму. Сказал он маме: «Еду защищать, Негоже мне за юбкой трепетать». Купили берцы, форму и жилет, Собрали всё, чего казённого и нет. Ушёл в сентябрь, в осенний листопад, Командовать бойцами в тот отряд. А после — тишина и злая весть, Что он погиб, спасая свою честь. Твердили люди про гранаты взрыв, Что сам ушёл, кольцо чеки открыв. Но мать не верит в этот страшный сказ, Огонь надежды в сердце не погас. Болели ноги, отнимались вдруг, Замкнулся горя бесконечный круг. Но ставит свечи в храме у икон, И ждёт звонка, и слышит телефон. Пусть говорят, что без вести пропал, Что в списках нет и где-то там упал. Она всё ждёт, глядя на берега: Вернётся сын, раз сгинет вся пурга. Над Волгой тихой стелется туман, А в сердце мамы — горечь и дурман. Татьяна ждёт, не запирая дверь, Хоть шепчут люди: «В лучшее не верь». Всё было просто: осень, огород, Обычных дел круговорот. Повестка в руки, словно острый нож, И по спине прошла немая дрожь. Сын не петлял, не прятал гордый взгляд: «Я должен ехать, нет пути назад. Тебя спасать я, матушка, иду, Чтоб отвезти от дома нам беду». На свои деньги собран был рюкзак, Бушлат и берцы — не пустяк, а знак. Она крестила сына в добрый путь, Стараясь слёзы горькие смахнуть. Потом слегла, не чуя ног своих, Мир для неё внезапно стал так тих. Пришла молва, как чёрный ворон в дом, Что сын остался в поле под огнём. Что сам решил судьбу свою прервать, Но разве может в это верить мать? Ей говорят: «Пропал, исчез вдали», Но мысли мамы сына берегли. Она не слышит сплетен и речей, Среди бессонных, тягостных ночей. Молитва к небу льётся, как река: «Живой он, знаю. Жду я сынка».