Последний карбонарий
…И давшему Клятву от режущей боли не деться: На троне своём не дрожит — ухмыляется деспот, Вороны и грязь — всё, что есть на столбах на фонарных, В темнице — не вор, не палач, а твой Брат карбонарий. И сколько бы твари в хоромах своих ни бесились, На всё-то и храбрости, чтобы признаться: бессилен. На всё-то и воли — не сдаться и взгляда не прятать. Твой фартук, увы, ни в одном мятеже не запятнан. Какой уж мятеж, если лица открытые — подвиг! Всего-то и сил, чтобы верить, надеяться, помнить. И было бы легче не знать и в герои не метить — Трудней оправдаться, что рано, что жёны и дети. И было бы проще, когда бы — избит и изранен, — Больнее признать, что не вспарывал брюхо тиранам. Жирует тиран, и в почёте его прихлебатель. Был жив бы ещё, со стыда бы сгорел Гарибальди. Взрывают эфиры бессильные вопли о мести. При виде такого вторично б повесился Пестель. Дожди опрокинулись ало и лупят стаккато. Дождитесь! Дождитесь! Дождитесь меня, баррикады!
…И давшему Клятву от режущей боли не деться: На троне своём не дрожит — ухмыляется деспот, Вороны и грязь — всё, что есть на столбах на фонарных, В темнице — не вор, не палач, а твой Брат карбонарий. И сколько бы твари в хоромах своих ни бесились, На всё-то и храбрости, чтобы признаться: бессилен. На всё-то и воли — не сдаться и взгляда не прятать. Твой фартук, увы, ни в одном мятеже не запятнан. Какой уж мятеж, если лица открытые — подвиг! Всего-то и сил, чтобы верить, надеяться, помнить. И было бы легче не знать и в герои не метить — Трудней оправдаться, что рано, что жёны и дети. И было бы проще, когда бы — избит и изранен, — Больнее признать, что не вспарывал брюхо тиранам. Жирует тиран, и в почёте его прихлебатель. Был жив бы ещё, со стыда бы сгорел Гарибальди. Взрывают эфиры бессильные вопли о мести. При виде такого вторично б повесился Пестель. Дожди опрокинулись ало и лупят стаккато. Дождитесь! Дождитесь! Дождитесь меня, баррикады!