Борис Чечельницкий - 23/25/18
Борис Чечельницкий - 23/25/18 ДВАДЦАТЬ ТРИ Ирине Чечельницкой Чудный Днепр заковался во льды. Я напялил на уши картуз. Много выпивки, мало еды. Я в колоде – единственный туз. Очевидность женитьбы видна В оборвавшемся слове: «сомне…» Дама тоже в колоде одна, И она предназначена мне. Я вполне еще щуплый юнец, Не умеющий дергать стоп-кран, А София зовет под венец, И Крещатик манит в ресторан. Губы выкрась и торс наряди. На «Рояль» уже клеят «Клико». Девяностые все впереди, И миллениум так далеко. Наш медовый, ты помнишь о нем. Отюльпань, он кричал, ожасминь. Пальцы кончились. Что мы загнем? Не загнем. Не загнемся. Аминь. СЕРЕБРЯНЫЙ КЛЮЧ Ирине Чечельницкой Я – твой рыцарь отважный. Отставить досужие шутки. Я к тебе за щитом. Ты мое воплощенье щита. Ты была в белом платье и длинной серебряной шубке, А теперь уже в красном, но шубка пока еще та, И смеяться не сметь: ржанье лирике страстной помеха. Ведь не зря по Транссибу скрипучий гремел товарняк, Что серебрянность знакова в крое и выделке меха, А китайский скорняк – это вам не на грядке сорняк. Двум ничьим наконец надоело мириться с ничейкой. Захотелось конфет и букетов и прочей амурной ботвы. Растворившись в лепнине, мы стали с тобою ячейкой, Что не банковской – помню, а прочих нюансов – увы. Разве только, что зал был помпезным и очень колонным, Вроде как на Лаврова, дай памяти, как его звать? Были кольца и водка. Их продали нам по талонам, А нормальные люди в то время не делали «свадьб». Те нормальные пишут: «В то время не делали свадеб». В оскудевший компост плодородное семя не сей. Мемуары годятся для ветхих музеев-усадеб. Наша дача отнюдь не годится пока под музей. Там за дачей лесок. Мы не спросим в лесу у кукушки. Я с рожденья ку-ку. Ты стремительно скачешь с ума. Бьет серебряный ключ или ржавый стучит по макушке — Я тебе не скажу. Ты узнаешь об этом сама. ЛЮБИМОЙ ЖЕНЕ Утекают года, не измерить напор, Потому, что года - не вода. Нам уже восемнадцать, а мы до сих пор... Я бы даже сказал - "навсегда". Капиталов не счесть и не взвесить багаж: Нищета - как клеймо на роду. Назовет чужаком распоследний торгаш В распоследнем калашном ряду. Говорят, что ты стала моложе меня Лет на пять или даже на шесть. Я и раньше не смог бы вскочить на коня, А теперь на сумею залезть. У тебя налицо и ретивость, и прыть, Я забился, как бройлер, под гнет, Но когда научусь разучиться шутить, К нам идиллия в дом прошмыгнет. Словно бешеный слон, бегемот, носорог, Не способный на трель соловья. Я считаю ворон. Ты считаешь сорок. Мы считаем, что это - семья.
Борис Чечельницкий - 23/25/18 ДВАДЦАТЬ ТРИ Ирине Чечельницкой Чудный Днепр заковался во льды. Я напялил на уши картуз. Много выпивки, мало еды. Я в колоде – единственный туз. Очевидность женитьбы видна В оборвавшемся слове: «сомне…» Дама тоже в колоде одна, И она предназначена мне. Я вполне еще щуплый юнец, Не умеющий дергать стоп-кран, А София зовет под венец, И Крещатик манит в ресторан. Губы выкрась и торс наряди. На «Рояль» уже клеят «Клико». Девяностые все впереди, И миллениум так далеко. Наш медовый, ты помнишь о нем. Отюльпань, он кричал, ожасминь. Пальцы кончились. Что мы загнем? Не загнем. Не загнемся. Аминь. СЕРЕБРЯНЫЙ КЛЮЧ Ирине Чечельницкой Я – твой рыцарь отважный. Отставить досужие шутки. Я к тебе за щитом. Ты мое воплощенье щита. Ты была в белом платье и длинной серебряной шубке, А теперь уже в красном, но шубка пока еще та, И смеяться не сметь: ржанье лирике страстной помеха. Ведь не зря по Транссибу скрипучий гремел товарняк, Что серебрянность знакова в крое и выделке меха, А китайский скорняк – это вам не на грядке сорняк. Двум ничьим наконец надоело мириться с ничейкой. Захотелось конфет и букетов и прочей амурной ботвы. Растворившись в лепнине, мы стали с тобою ячейкой, Что не банковской – помню, а прочих нюансов – увы. Разве только, что зал был помпезным и очень колонным, Вроде как на Лаврова, дай памяти, как его звать? Были кольца и водка. Их продали нам по талонам, А нормальные люди в то время не делали «свадьб». Те нормальные пишут: «В то время не делали свадеб». В оскудевший компост плодородное семя не сей. Мемуары годятся для ветхих музеев-усадеб. Наша дача отнюдь не годится пока под музей. Там за дачей лесок. Мы не спросим в лесу у кукушки. Я с рожденья ку-ку. Ты стремительно скачешь с ума. Бьет серебряный ключ или ржавый стучит по макушке — Я тебе не скажу. Ты узнаешь об этом сама. ЛЮБИМОЙ ЖЕНЕ Утекают года, не измерить напор, Потому, что года - не вода. Нам уже восемнадцать, а мы до сих пор... Я бы даже сказал - "навсегда". Капиталов не счесть и не взвесить багаж: Нищета - как клеймо на роду. Назовет чужаком распоследний торгаш В распоследнем калашном ряду. Говорят, что ты стала моложе меня Лет на пять или даже на шесть. Я и раньше не смог бы вскочить на коня, А теперь на сумею залезть. У тебя налицо и ретивость, и прыть, Я забился, как бройлер, под гнет, Но когда научусь разучиться шутить, К нам идиллия в дом прошмыгнет. Словно бешеный слон, бегемот, носорог, Не способный на трель соловья. Я считаю ворон. Ты считаешь сорок. Мы считаем, что это - семья.