Орхидеи (из Ганса Гейнца Эверса)
Когда стал женщиною Дьявол, и Лилит скрутила чёрны косы в тяжкий узел, и бледная глава кудрявой мыслью Боттичелли обвивалась; когда она устало улыбнулась изящным пальцам тем в златых перстнях с бесценными камнями; когда она любила Гюисманса, Вилье читала и безмолвию внимала Метерлинка, и душу окунала в многоцветье стихов д’Аннунцио, — она смеялась вновь. Когда смеялась — юная царевна змеиная вдруг вырвалась из уст. Тогда она, прекрасная чертовка, ту змейку окольцованным перстом ударила — и поразила вмиг царицу змей. Та корчится, шипит, шипит, шипит, слюною брызжа! Но Лилит смешала капли в тяжёлой медной чаше с сырой землёй — землёй холодной, чёрной, рассыпанной круго́м. Чуть обвились её большие руки вокруг тяжёлой этой медной чаши, чуть напевали древнее проклятье её смертельно-бледные уста — как детский стих, её звенела брань, нежна и томна, словно поцелуй, что пил из уст её сырую землю. Но семя жизни зарождалось в чаше — и соблазнялось томным поцелуем, и соблазнялось нежным звуком песни: ползли из чёрной почвы Орхидеи — Когда любимой бледные черты в зеркальной глади обвиты змеями маэстро Боттичелли, из медной чаши выползают Орхидеи — Цвет Дьявола; в них древняя земля, змеиный яд, Лилитовы проклятья, смешавшись, породили их на свет. О Орхидеи — Дьявола цветы!
Когда стал женщиною Дьявол, и Лилит скрутила чёрны косы в тяжкий узел, и бледная глава кудрявой мыслью Боттичелли обвивалась; когда она устало улыбнулась изящным пальцам тем в златых перстнях с бесценными камнями; когда она любила Гюисманса, Вилье читала и безмолвию внимала Метерлинка, и душу окунала в многоцветье стихов д’Аннунцио, — она смеялась вновь. Когда смеялась — юная царевна змеиная вдруг вырвалась из уст. Тогда она, прекрасная чертовка, ту змейку окольцованным перстом ударила — и поразила вмиг царицу змей. Та корчится, шипит, шипит, шипит, слюною брызжа! Но Лилит смешала капли в тяжёлой медной чаше с сырой землёй — землёй холодной, чёрной, рассыпанной круго́м. Чуть обвились её большие руки вокруг тяжёлой этой медной чаши, чуть напевали древнее проклятье её смертельно-бледные уста — как детский стих, её звенела брань, нежна и томна, словно поцелуй, что пил из уст её сырую землю. Но семя жизни зарождалось в чаше — и соблазнялось томным поцелуем, и соблазнялось нежным звуком песни: ползли из чёрной почвы Орхидеи — Когда любимой бледные черты в зеркальной глади обвиты змеями маэстро Боттичелли, из медной чаши выползают Орхидеи — Цвет Дьявола; в них древняя земля, змеиный яд, Лилитовы проклятья, смешавшись, породили их на свет. О Орхидеи — Дьявола цветы!