Сергей Труханов Я о том же
Сергей Труханов "Я о том же" (2012, видео А.Шиловского). Музыка Сергея Труханова, стихи Глеба Шульпякова. Я о том же, я просто не знаю, с чего мне начать, вот и медлю, как школьник, оставшийся после уроков: “Буря мглою...”, “Мой дядя...”... А дома тарелка борща с ободком золотистого жира и веткой укропа уж остыла, наверно, и ровно в пятнадцать ноль-ноль “в Петропавловске полночь” объявит по радио диктор, а за стенкой рояль: ми бемоль, ми бемоль, ми бемоль, (видно, был не в себе перед смертью глухой композитор), и засыпано крошками детство, как скатерть стола, и в ушанке из кролика кровью шумит голова. Я о том же, я просто не помню, что было со мной: на скамейках чернели, как ноты, влюбленные пары, пахло липовой стружкой, когда я без шапки в ночной выбегал за бутылкой на угол Тверского бульвара. Открывал, наливал и читал ей чужие стихи, и белела простынка, и долго с дивана сползала на паркет... “В Рождество все немного волхвы....”, но потом и она, прихватив однотомник, сбежала. И стучали бульвары, как лодки, весь март напролет, и качался бумажный стаканчик, и бился об лед. Вот и все. “Эй, в ушанке!” — “Вы мне?” — “Передай за проезд!”. “Остановка “Аптека” — “Фонарь...” — “А еще в окулярах...” И зажав, словно бабочку, мятый счастливый билет, я качусь на трамвае, качаясь на стыках бульваров там, где небо пшеничного цвета, как снег под ногой, и песка, что ванили на булках за девять копеек. “Буря мглою...”, “Мой дядя...” ...а вышло, что кто-то другой, повзрослев на передней площадке, сошел на тот берег. И не видно в потемках на том берегу ни черта. И грохочет трамвай: тра-та-та, тра-та-та, тра-та-та.
Сергей Труханов "Я о том же" (2012, видео А.Шиловского). Музыка Сергея Труханова, стихи Глеба Шульпякова. Я о том же, я просто не знаю, с чего мне начать, вот и медлю, как школьник, оставшийся после уроков: “Буря мглою...”, “Мой дядя...”... А дома тарелка борща с ободком золотистого жира и веткой укропа уж остыла, наверно, и ровно в пятнадцать ноль-ноль “в Петропавловске полночь” объявит по радио диктор, а за стенкой рояль: ми бемоль, ми бемоль, ми бемоль, (видно, был не в себе перед смертью глухой композитор), и засыпано крошками детство, как скатерть стола, и в ушанке из кролика кровью шумит голова. Я о том же, я просто не помню, что было со мной: на скамейках чернели, как ноты, влюбленные пары, пахло липовой стружкой, когда я без шапки в ночной выбегал за бутылкой на угол Тверского бульвара. Открывал, наливал и читал ей чужие стихи, и белела простынка, и долго с дивана сползала на паркет... “В Рождество все немного волхвы....”, но потом и она, прихватив однотомник, сбежала. И стучали бульвары, как лодки, весь март напролет, и качался бумажный стаканчик, и бился об лед. Вот и все. “Эй, в ушанке!” — “Вы мне?” — “Передай за проезд!”. “Остановка “Аптека” — “Фонарь...” — “А еще в окулярах...” И зажав, словно бабочку, мятый счастливый билет, я качусь на трамвае, качаясь на стыках бульваров там, где небо пшеничного цвета, как снег под ногой, и песка, что ванили на булках за девять копеек. “Буря мглою...”, “Мой дядя...” ...а вышло, что кто-то другой, повзрослев на передней площадке, сошел на тот берег. И не видно в потемках на том берегу ни черта. И грохочет трамвай: тра-та-та, тра-та-та, тра-та-та.