В двадцатый сейчас бы...
В двадцатый бы ныне да чтобы в его середину, Сквозь мудрую Зрелость, пусть, в самый далёкий урман, Где девицы будто меж кедров столетних рябины, И словно молоки над речкой уснувшей туман. Где небо над лесом в холодных мерцающих звёздах, И свечкой меж веток горит золотая луна, А ранневесенний, дождями пропитанный воздух, Так гущею пахнет тягучей младого вина. Куда, обзаведшись с тобою приличием строгим, Стремились уйти мы языческим празднеством слов, Но только дойдя лишь до сдавленной звучности слога, Опять возвращались в звенящую грусть куполов. И в танце безумном под шелест сиреневой вьюги И тёплого ветра, с годами своими кружа, Искали не свой мы, да впрочем, ничейный он, угол Иль Крест в полумраке цветастом Его витража… Стекло наше время по склону, куда-то под почерк, Под нежные строчки, как жёлтые листья, горя, Где целая Вечность, как сердце, уж сжалась в комочек, И тут же исчезла в снегах голубых января.
В двадцатый бы ныне да чтобы в его середину, Сквозь мудрую Зрелость, пусть, в самый далёкий урман, Где девицы будто меж кедров столетних рябины, И словно молоки над речкой уснувшей туман. Где небо над лесом в холодных мерцающих звёздах, И свечкой меж веток горит золотая луна, А ранневесенний, дождями пропитанный воздух, Так гущею пахнет тягучей младого вина. Куда, обзаведшись с тобою приличием строгим, Стремились уйти мы языческим празднеством слов, Но только дойдя лишь до сдавленной звучности слога, Опять возвращались в звенящую грусть куполов. И в танце безумном под шелест сиреневой вьюги И тёплого ветра, с годами своими кружа, Искали не свой мы, да впрочем, ничейный он, угол Иль Крест в полумраке цветастом Его витража… Стекло наше время по склону, куда-то под почерк, Под нежные строчки, как жёлтые листья, горя, Где целая Вечность, как сердце, уж сжалась в комочек, И тут же исчезла в снегах голубых января.