Паровоз заблудившийся во времени можно встретить в тайге...

Паровоз тяжело вздохнул, выпустил новый клуб пара, скрывший на мгновение всё, и медленно, со скрежетом, тронулся. С задней площадки молодой солдат, раскачиваясь в такт, махал мне пустым медным чайником, блестевшим в косых лучах утра. Я, на автомате, поднял руку и ударил по ней второй — старый особый пионерский салют, которому меня научили совсем не в школе. Лицо красноармейца озарила широкая, почти безумная улыбка. — Увижу товарища Ленина, — прокричал он, перекрывая шум колёс, — обязательно передам твой пламенный привет! Поезд, набирая ход, скрылся за поворотом леса, где из чащи, словно костяной палец, торчал обгорелый остов старой водокачки — её, по словам деда, спалили свои же, отступая в девятнадцатом, чтобы не досталась Юденичу. Но я-то точно знал, что за этим поворотом рельсы кончаются. Там только болото. Мой разум, как верный слуга, тут же подсунул спасительную мысль: «Мосфильм. Снимают кино. Спецэффекты». И я, как загипнотизированный, побрёл по шпалам вслед, надеясь за лесом увидеть киногруппу, камеры, режиссёра, массовку. Я дошёл до того места, где шпалы, покорёженные и гнилые, торчали из трясины, как рёбра погибшего зверя. Насыпь обрывалась, уходя в зелёную, пузырящуюся жижу. Никакого паровоза. Никаких людей. Лишь на самом краю топи проступал из чёрной воды покрытый ржавой слизью штык-нож от винтовки, намертво вросший в трухлявый ствол ольхи. Ни следов колёс. Тишина была абсолютной, звенящей. Даже птицы молчали. Мосфильм здесь точно проехать не мог. А я — видел. Я слышал их песню. Я какое-то время стоял, пытаясь мысленно склеить осколки увиденного мира. И, машинально отступая, оступился. Нога с хлюпающим звуком ушла по щиколотку в холодную болотную слизь. Я зашатался, пытаясь сохранить равновесие, и в этот момент из моего кармана выпал перочинный нож. Наклонился, чтобы вытащить его, и под пальцами нащупал что-то твёрдое, круглое. Выдернул. Это был медный чайник. Старый, помятый, с огромной вмятиной на боку и полностью прогнившим, рваным дном. На том месте, где должна быть ручка, торчал обломок ржавой проволоки. Чайник был тяжёлым, холодным и совершенно реальным. На нём не было ни клейма, ни надписей. Только патина времени и тонкий, едва уловимый запах гари. Тот самый чайник, которым махал мне солдат, обещая передать привет. Я держал в руках не артефакт. Я держал в руках доказательство. Доказательство того, что они были. Что они здесь ехали. Что они всё ещё едут куда-то, не зная, что война давно кончилась, что страна, за которую они воевали, исчезла с карт, что товарища Ленина, которому надо передать пламенный привет, уже нет в Смольном, он остался только в учебниках. Их поезд не сбился с пути. Их путь сбился со времени. Они застряли в августе какого-то своего, навеки 1919-го или 1920-го года, где-то между Лугой и Ямбургом, на старой лесной ветке, что вела из ниоткуда в никуда. А я, четырнадцатилетний пацан, на минуту стал для них весточкой из будущего, которое для них так и не наступило. И весточка эта была столь нелепой и страшной, что они предпочли не поверить в нее. Решили, что я контуженый. Я бросил чайник обратно в трясину. Он глухо булькнул и исчез. Ягоды собирать не стал. Просто пошёл обратно, и казалось, что за спиной, в гуще северного леса, где каждый камень помнил и викингов, и ополченцев Минина, и советских солдат, всё ещё слышен далёкий, тоскливый гудок и хриплые голоса, поющие о Коммуне, где должна быть их последняя остановка. Остановка, которой нет. И никогда не будет.https://dzen.ru/a/aTWsoOcNnTJceH_J