В три окошка убогая хата...
Память — писарь нашей души... В три окошка убогая хата. За стеною саманной что с юга, Как и в детстве далёком когда-то, Заливается хохотом вьюга. А за дверью в две створки, где стёжка Через Младость к Отроческим Нивам, Как и прежде мяукает кошка И трепещет на холоде ива. И над крышей, как клякса в тетради, Сколько их ещё будет на круче Всех моих неустойчивых прядей!.. Как в те вёсны, косматая туча. Приоткрыв свои тёмные очи, В коих пышная сладость оладий, Та всё также томительной ночью - По ладошкам сверкающей гладью. И за лысые горы с рассветом, Чтобы снова, как в Прошлом, под вечер, То, что есть уж, но белого цвета, Обронить мне на впалые плечи. Вот дымок только пепельно-сизый, Над снопами не вьётся Былого, Знать, давно уж просрочена виза На возвратность Господнего Слова. В три окошка избушка под высью, Измождённое личико сада… А во сне, как осенние листья, Снег на стылое Прошлое падал.
Память — писарь нашей души... В три окошка убогая хата. За стеною саманной что с юга, Как и в детстве далёком когда-то, Заливается хохотом вьюга. А за дверью в две створки, где стёжка Через Младость к Отроческим Нивам, Как и прежде мяукает кошка И трепещет на холоде ива. И над крышей, как клякса в тетради, Сколько их ещё будет на круче Всех моих неустойчивых прядей!.. Как в те вёсны, косматая туча. Приоткрыв свои тёмные очи, В коих пышная сладость оладий, Та всё также томительной ночью - По ладошкам сверкающей гладью. И за лысые горы с рассветом, Чтобы снова, как в Прошлом, под вечер, То, что есть уж, но белого цвета, Обронить мне на впалые плечи. Вот дымок только пепельно-сизый, Над снопами не вьётся Былого, Знать, давно уж просрочена виза На возвратность Господнего Слова. В три окошка избушка под высью, Измождённое личико сада… А во сне, как осенние листья, Снег на стылое Прошлое падал.