Валентин Бобрецов - Пейзаж по памяти (читает Ростислав Клубков)

ПЕЙЗАЖ ПО ПАМЯТИ Пристойная утеха Аонид, игра пера, любительский рисунок, пейзаж, каким рассеянный рассудок его в своих запасниках таит. Под земской сенью тополей и лип некрашеный забор в чертополохе. Картофеля цветы, кобель на блоке да куры в приусадебной пыли. (Богат горохом смежный огород, и машут бело-пестрыми крылами. О, купно с голубями – пред орлами поставленный Талмудом птичий род!) Хохлатки разгребают пёстрый сор. Древесный пух и перья ветер носит. А на прохожих чёрный нос курносит и дёсны обнажает пёс Трезор. Горизонталь отраднее глазам любых, пускай ничтожных возвышений. Милей кобель, оправленный в ошейник, любезней рынка строгий строй казарм. И в плоском смысле памятный ландшафт оказывался чуть не идеалом — укрыт одноэтажным одеялом из кровель, крон и кепок, – улучшал народа нравы, просвещал невежду, а в благодатном действии на мозг такой пейзаж был чем-то средним между уженьем щук и нюханьем мимоз. Окрестностей горизонтальный ритм нарушен был, как помню, только трижды. Во-первых, храмом. Там вершились тризны да, изредка, крещения. Горит иным, не свечки гривенной, огнём народ, что – свергнув идол христианства — играя в клубе в шашки, ждёт сеанса (а кто не так – в бараний рог согнём!) И три перста[1] влекли из кулака лишь старики, у паперти смолкая. Креститься? Вряд ли. Видимо, сморканье осуществлять без помощи платка. Вторым из прославлявших вертикаль был Маков, мастер печи класть. Пьянчуга, но тяготевший к Верди и пичугам. Из тех пристрастий вывод вытекал, а именно: вооружась шестом, на голубятню возносился Маков и пел - в текст канонический со смаком вкрапляя мать - о чувстве, о шестом. Но культовое зданье и печник не шли – к чему досужие вопросы! — в сравнение с мужчиною из бронзы, что взору всю окрестность подчинил. Сверкали зорко из-под козырька на северный пейзаж два тёмных глаза, и под усами медными не гасла усмешка – он едва, чуть-чуть, слегка не помыкая вовсе, намекал, что нашей жизни чужд уклад фламандский: холст может сгнить, доска – сгореть, сломаться, а бронза – та надолго. На века!.. Долг гражданина красен платежом. И дабы в яму не попасть ни за что, гляжу вперед… Тем паче и пейзаж-то на добрых четверть века протяжен. В начале было вот что. Мне пять лет. Со мною всё случается – впервые. К примеру, ем с горчицей паровые котлеты. Скачет по полю Пеле. По Ретроградской волости телят привесы циклопичны. Рубль и Куба меняют курс. Дружинники из клуба выводят первых на Руси стиляг. Из-за общежитийного забора взираю, как ткачиха с морячком дают ответы на вопросы пола (о, волк морской, вертящийся волчком!). А я кляну стечение светил за слишком оттопыренные уши. И постигаю, сколь отменно тушит пожар души подкрашенный этил. Засим, поднявши пилигримский стяг, я воспаряю, мысль кружа в химерах. Чтоб возвратиться, Байрон-недомерок, на родину пятнадцать лет спустя… Из трёх вершин остался Божий храм благодаря тому, что на отшибе. На паперти паук, подобно Шиве, воссел. А в алтаре хранится хлам. И флегматично созерцает мент, как попираю бренными ногами пустующий, заросший лопухами и уходящий в землю постамент. В печах пылает газ. Трезор беззуб. А голубь, присягнув авиапочте, копается в мемориальной почве. А зоб его походит на слезу... 1978