ПЕНСИЛ-КЛУБ: Нина Савушкина - А.С. Грибоедов "Горе от ума" - Анфиса Ниловна Хлёстова

Нина Савушкина - А.С. Грибоедов "Горе от ума" Действие 4, явл. 1-3 «Горе от ума» (ЛИТО под рук. Фамусова) Входит Хлёстова – пожилая поэтесса ХЛЁСТОВА: В мои лета тащиться на ЛИТО так тяжело, но всё ж необходимо. Лакеи, помогите снять пальто! С времён очаковских и покоренья Крыма сюда хожу, как гимназистка в класс. Я в ридикюле припасла для вас нарезку из форели плюс моэт. У нас фуршет! Я всё-таки поэт! Хоть стала забывать родную речь, погасло вдохновения светило, но я с собой, чтоб публику развлечь, арапку-поэтессу прихватила! Ведь был у императора арап! ВСЕ: Да как стара! ХЛЁСТОВА: Не будь она стара б, навряд ли б её приняли в Союз. ВСЕ: Да как страшна! ХЛЁСТОВА: Сама её боюсь! Её я научила говорить, как написала эта... Ах..., забыла! И рифмовать, нанизывать на нить слова, слова... И с каннибальским пылом она вошла, как в мясо клык, в печать. О, как её заставить замолчать? Порой раззявит рот, закатит зенки... Я вся дрожу и жду финала сценки. Меня вдруг пьеса стала утомлять. Подайте, Чацкий, реплику мне. ЧАЦКИЙ: Глядь! ТУГОУХОВСКИЙ: Вы пропустили пять ужасных глав. ЧАЦКИЙ: Увы, забылся! Продолжаем, граф! (Входит Фамусов) ФАМУСОВ: Я – Фамусов, известный меценат и председатель фонда «Созиданье». На поэтессе счастливо женат, искусству отдаю с восторгом дань я. (Скалозубу) А вы, в каком Союзе генерал? Таких наград я вам не даровал. СКАЛОЗУБ: Я адмирал! ГРАФИНЯ БАБУШКА: Кто отмирал? СКАЛОЗУБ: Любви! ЧАЦКИЙ: Мы скоро все там будем! Ç'est la vie! СКАЛОЗУБ: Спою: «Что в имени тебе моём». ДОЧКИ ТУГОУХОВСКИХ: Вы пойте, а мы хором подпоём. ГРАФИНЯ-БАБУШКА: Что в вымени? МОЛЧАЛИН: Должно быть, молоко! ЧАЦКИЙ: Заходит вечеринка далеко! Всю ночь придётся слушать этих тварей. Спасибо, добрый тёзка, за сценарий. ДОЧКИ ТУГОУХОВСКИХ: Из нас отличный получился хор! ЧАЦКИЙ: Ну, наконец-то, все куплеты спеты. ФАМУСОВ (Скалозубу): Когда б вы знали, сударь, что за сор мне присылают иногда поэты. Где слёзы, вдохновенье, божество? Не знаю, как премировать, кого. ГРАФИНЯ БАБУШКА: Кремировать кого? ФАМУСОВ: Всех! Книги – зло! ХЛЁСТОВА: (гладит собачку) А мне с моим питомцем повезло – не пишет он, в отличье от арапки. МОЛЧАЛИН: Какие шёрстка, носик, ушки, лапки! СОФЬЯ: А Чацкий вообще – зловредный фрик, плюс любит заложить за воротник. ЗАГОРЕЦКИЙ: Беснуется, как в ломке наркоман. ФАМУСОВ: Тяжелое наследие maman, которая, бывало, за фуршетом перепивала лихо всех мужчин! ЗАГОРЕЦКИЙ: Алкоголизм у дам неизлечим. Не правда ли, она теперь уже там – на Пряжке? ХЛЁСТОВА: Да и сын её с утра привычно выпивает два ведра. НАТАЛЬЯ ДМИТРИЕВНА: Нет, целых три! ЗАГОРЕЦКИЙ: Я слышал, что четыре. И носится безумный по квартире. ФАМУСОВ: Он просто не умеет разбавлять. ЧАЦКИЙ: Сейчас они меня затроллят, глядь! ФАМУСОВ: Когда ума так много в голове, порою происходят перегрузки – Surcharges... ЧАЦКИЙ: Я печатался в «Неве», и умоляю говорить по-русски, пусть я теперь культурно отменён. СОБАЧКА: Гав-гав! ЧАЦКИЙ: Кто это лает? ХЛЁСТОВА: Рapillon. ЧАЦКИЙ: Как будто шавку бабочкой назвать по-русски – непосильная задача. Любое слово в строчку вставишь – глядь, на иностранный всё переиначат. Любой поэт, что на руку нечист и пишет без размера и без рифмы, себя преподнесёт, как верлибрист, и, фимиам поэту воскурив, мы то ставим лайки, то кричим: «Сharmant!», А он – обыкновенный графоман. ЗАГОРЕЦКИЙ: Бывает, что бывает и не то. Бывает, что и не бывает вовсе. ХЛЁСТОВА: В своём ли я уме? В своём ЛИТО? Помру, - кто позаботится о мопсе? ЧАЦКИЙ (Софье): Еще чуть свет я был у ваших ног. Где эти ноги? Как я одинок! Меня забанив, все сбежали в чат, где с упоением посты строчат.