Портрет героя и автора. Телемост с Еленой Черниковой

Портрет — слово многозначное. Автор создаёт свой портрет годами, отбрасывая лишнее и незрелое. Так, Анна Ахматова писала стихи «в сожжённую тетрадь» — словно отсеивала всё, что не соответствовало её внутреннему идеалу ("Шиповник цветет"). Сколько бы было диссертаций, если бы эта тетради оказалась чудом в руках исследователей. Но у текстологов нет шансов - Ахматова не доверила нам свои девичьи мечтания и незрелости. Сестра Чехова тоже формировала парадный образ писателя — человека в футляре. А Бунин оказался заложником техники фотосъёмки: его кислый и высокомерный облик перестал быть актуальным лишь на вручении Нобелевской премии. На прочих снимках и портретах — сухопарый, с усами, будто сошедший с гравюры, изображающей Дон Кихота. Не отсюда ли взялся миф о «кислом лимоне» — суровом, надменном, замкнутом? Быть может, доспехи рыцаря печального образа — привычка держать дистанцию, а не суть характера? Но нобелевский портрет – противоположность. Об этом Елена Черникова написала в статье «Улыбка Бунина»: «Снимки Бунина в разных его возрастах всем говорят о суровости вплоть до надменности. Смотрим: запечатлённый образ монотонно красив – и с бородкой, и без бородки, но взгляд, взгляд – зачем это занудство! – спрашивала я у возлюбленного моего всю свою жизнь. Ведь другой человек, не вот этот портретный сноб! Я же знаю! С детства знаю, что Бунин и в прозе, и в стихах тоже может, как Леонардо, говоря волшебными словами Валери, расположить улыбку мира где угодно: на небе, на плечах, на стене. У мага Ивана Алексеевича за невесомой стеной жизни словно дежурит чеширский кот». Интересно проследить и трансформацию образа Некрасова. В жизни он был крепким здоровяком — «редькой кверху», а на школьных портретах предстаёт «редькой книзу»: болезненным, почти «умирающим». И всё же в этом умирании есть что‑то изысканное — будто художник намеренно усилил трагизм образа. Даже литературные портреты не всегда точны. Например, психологический портрет Печорина, нарисованный проезжим офицером, страдает одним недостатком: герой не может быть всегда таким, каким его запечатлели. Он не вечно уставший — как после ночной беседы с вышестоящим чином, не всегда ходит, не размахивая руками, когда на него смотрят. В иных ситуациях Печорин, возможно, улыбается глазами, а леность и расслабленность позы — «как у тридцатилетней кокетки» — ему вовсе не свойственны: всё-таки он военный. Офицер не может вести себя так, словно позирует для картины. Ложен и даже обиден портрет Акакия Акакиевича, увиденный формалистами – не пора ли вообще пересмотреть тему маленького человека, равно как и большого – в лице Медного всадника. В этом и суть портрета: он вырывает нас из действительности, даже из действительности текста - он представление, искусство маски. К тому же срабатывает психология воспоминателя — мы запоминаем одни детали и забываем другие, черты стираются - не только человеческие, но и событийные, целые эпохи исчезают. Елена Черникова в беседе цитирует Юрия Левитанского: Ну что с того, что я там был. Я был давно. Я всё забыл. Не помню дней. Не помню дат. Ни тех форсированных рек. Вопрос портретов писателей поднимался и в размышлениях Розанова о кумирах — как замене святых икон. Стоит ли укорять регионы за то, что они чтят своих великих уроженцев? В Орле гордятся Буниным, в Таганроге — Чеховым, в Вологде — Рубцовым. Гении места и их портреты — особая тема для размышлений. Любопытная параллель возникает и в судьбе могил: могилы Гоголя и Булгакова оказались связаны незримой нитью. Какие диалоги между ними могли бы состояться? Сколько ещё тайн и открытий ждёт литературоведческую науку! Зеркало, которое то кривится в усмешке, когда его спрашивают: «Я ль на свете всех милее», то вдруг ловит отблеск души... Сатиричны портреты парадные – ими Гоголь увешал стены Собакевича, который за советом обращается к портретам Багратиона и Колокотрони. Интересно, что в его мрачной безоконной пещере видны лишь их дородные тела.