Быть знаменитым некрасиво.
Не это подымАет ввысь.
Не надо заводить архИвы,
Над рукописями трястИсь.
Цель творчества — самоотдАча,
А не шумиха, не успех.
Позорно, ничего не знача,
Быть притчей на устах у всех.
Но надо жить без самозвАнства,
Так жить, чтобы в конце концов
Привлечь к себе любовь пространства,
Услышать будущего зов.
И надо оставлять пробелы
В судьбе, а не среди бумаг,
Места и главы жизни целой
Отчёкивая на полях.
И окунаться в неизвестность,
И прятать в ней свои шаги,
Как прячется в тумане местность,
Когда в ней не видать ни зги.
Другие по живому следу
Пройдут твой путь за пядью пядь,
Но пораженья от победы
Ты сам не должен отличать.
И должен ни единой долькой
Не отступаться от лица,
Но быть живым, живым и только,
Живым и только до конца.
Только детские книги читать,
Только детские думы лелеять,
Всё большОе далёко развЕять,
Из глубокой печали восстать.
Я от жизни смертельно устал,
Ничего от неё не приемлю,
Но люблю мою бедную землю
Оттого, что иной не видал.
Я качался в далеком саду
На простой деревянной качели,
И высокие тёмные ели
Вспоминаю в туманном бреду.
To read just children's books each day,
To cherish childish thoughts and hold,
All grand and grown-up to cast away,
From deepest sorrow to unfold.
From life, I'm mortally weary grown,
And nothing from it I embrace,
Yet love my land, so humbly known,
Because no other I did trace.
I swung within a garden far,
Upon a simple swing of wood,
And the tall dark fir trees are,
Recalled in misty dreamhood.
Доброе, злое,
ничтожное, славное, —
Может быть, это все пустяки,
А самое главное,
самое главное,
То, что страшнее смертной тоски, —
Грубость духа, грубость материи,
Грубость жизни, любви – всего;
Грубость зверИхи родной, Эс сэ сЭрии, —
Грубость, дикость – и в них торжествО
Может быть, всё разрешится, развяжется?
Господи, воли не знаю Твоей,
Где же судить мне?
А всё-таки кажется,
Можно бы мир создать понежней!
Good, evil, trivial, grand and bright, —
Perhaps these all are empty, light,
But crucial, vital, paramount,
What’s worse than mortal anguish, count:
The crudeness of the spirit, of the core,
The crudeness of all life, and love, and more;
The motherland she-beast’s cruel, harsh display,
"Es se Se-rii" – crudeness holds its sway!
Perhaps it all will loosen, come undone?
Oh Lord, Your will, I know of none.
Where am I to judge? Yet still it seems to me,
A gentler world could surely, simply be!
Доброе, злое,
ничтожное, славное, —
Может быть, это все пустяки,
А самое главное,
самое главное,
То, что страшнее смертной тоски, —
Грубость духа, грубость материи,
Грубость жизни, любви – всего;
Грубость зверИхи родной, Эс сэ сЭрии, —
Грубость, дикость – и в них торжествО
Может быть, всё разрешится, развяжется?
Господи, воли не знаю Твоей,
Где же судить мне?
А всё-таки кажется,
Можно бы мир создать понежней!
Good, evil, trivial, grand and bright, —
Perhaps these all are empty, light,
But crucial, vital, paramount,
What’s worse than mortal anguish, count:
The crudeness of the spirit, of the core,
The crudeness of all life, and love, and more;
The motherland she-beast’s cruel, harsh display,
"Es se Se-rii" – crudeness holds its sway!
Perhaps it all will loosen, come undone?
Oh Lord, Your will, I know of none.
Where am I to judge? Yet still it seems to me,
A gentler world could surely, simply be!
О молящиеся!
Бога не вмещает небосвод:
Осознайте и поймите –
Бог всесильный в вас живет!
В вас – поток бессмертной жизни,
ваши души не умрут,
Вы – престол Живого Бога
посреди земных красот!
Вы Творца найти хотите,
а ведь Он – у вас в душе,
Мысль высокую Аллаха –
облик ваш передает!
Чтобы в сердце, как в зерцале,
отразился Божий Лик,
С сердца ржавчину сотрите мелких, низменных забот!
Пусть в омытых ваших душах навсегда, как у Руми,
В цветнике любви сердечной образ Друга расцветет!..
A!!!
Oh, you who pray! The heavens cannot contain God's might,
Know this, and understand: Almighty God dwells within your sight.
Within you flows immortal life, your souls shall never die,
You are the throne of the Living God, 'midst earthly beauty's sigh.
You seek the Creator, yet He resides within your heart's core,
Allah's sublime thought, your very being does portray.
That God's own image in your heart, like a mirror, may be shown,
Erase the rust of petty, base concerns, and make it known!
Let your cleansed souls, like Rumi's, forever bloom with grace,
In your heart's garden of love, let your Beloved's image find its place.
Руми
Зелёный цвет морской воды
Сквазит в стеклянном небосклоне,
Алмаз пред утренней звезды
Блестит в его прозрачном лоне.
И, как ребёнок после сна,
Дрожит звезда в огне деннИцы,
А ветер дует ей в реснИцы,
Чтоб не закрыла их анА.
Прячет месяц за овинами
Жёлтый лик от солнца ярова.
Высоко над луговинами
По востОку пышет зАрево.
Пеной рос заря туманится,
Словно глубь очей невЕстиных.
ПрибрелА весна, как стрАнница,
С посошкОм в лаптЯх берЕстяных.
На берёзки в роще тЕневой
Серьги звонкие повесила
И с рассветом в сад сирЕневый
Мотыльком порхнула весело.
Розовый сад
В Яблоневом цветУ —
Оглянись назад
В твою высотУ —
Примет твои мечты,
Твою печаль
Золотая как ты
Небесная даль.
И мелькнет, и блеснет река
За лугами синими — там,
Плывет рука
Среди трав — к цветам.
И ты окружен, оглушён
Пением, игрою пчел —
Куда ты пришёл!
— В розовый сад, в зелёный сон.
Ты земное в земном покинь,
Негодуя, терзаясь, любя!
— Небесная синь
Примет тебя.
Веет утро прохладой степнОю…
Тишина, тишина на полях!
Заросла повилИкой-травою
Полевая дорога в хлебах.
В мураве колеИ утопАют.
А за ними, с обеих сторон,
В сизых ржах васильки зацветают,
Бирюзовый виднеется лён.
Серебрится ячмень колосистый,
ЗеленЕют привОльно овсЫ,
И в колосьях брильЯнты росЫ
Ветерок зажигает душИстый,
И вливАет отраду он в грудь,
И свевАет с души он тревоги…
Весел мирный просёлочный путь,
Хороши вы, степные дороги!
Шумели листья, облетая,
Лес заводил осенний вой…
Каких-то серых птичек стая
Кружилась пОветру с листвой.
А я был мал, — беспечной шуткой
Смятенье их казалось мне:
Под гул и шорох пляски жуткой
Мне было весело вдвойне.
Хотелось вместе с вихрем шумным
Кружиться по лесу, кричать —
И каждый медный лист встречать
Восторгом радостно-безумным!
Шумели листья, облетая,
Лес заводил осенний вой…
Каких-то серых птичек стая
Кружилась пОветру с листвой.
А я был мал, — беспечной шуткой
Смятенье их казалось мне:
Под гул и шорох пляски жуткой
Мне было весело вдвойне.
Хотелось вместе с вихрем шумным
Кружиться по лесу, кричать —
И каждый медный лист встречать
Восторгом радостно-безумным!
Вооружённый зреньем узких ос,
Сосущих ось земную, ось земную,
Я чую всё, с чем свидеться пришлось,
И вспоминаю наизусть и всуе…
И не рисую я, и не пою,
И не вожу смычком черноголОсым:
Я только в жизнь впиваюсь и люблю
Завидовать могучим, хитрым осам.
О, если б и меня когда-нибудь могло
Заставить, сон и смерть минуя,
СтрекАло воздуха и летнее тепло
Услышать ось земную, ось земную…
Стрекозы быстрыми кругами
Тревожат чёрный блеск пруда,
И вздрагивает, тростниками
Чуть окаймлённая, вода.
То — пряжу за собою тянут
И словно паутину ткут,
То — распластАвшись — в омут канут —
И волны траур свой сомкнут.
И я, какой-то невесёлый,
Томлюсь и падаю в глуши —
Как будто чувствую уколы
И холод в тайниках души…
Мне далёкое время мерещится,
Дом на Старане Петербургской.
Дочь степной небогатой помещицы,
Ты — на кУрсах, ты родом из Курска.
Ты — мила, у тебя есть поклонники.
Этой белой ночью мы оба,
ПримостИмся на твоём подоконнике,
Смотрим вниз с твоего небоскрёба.
Фонари, точно бабочки газовые,
Утро тронуло первою дрожью.
То, что тихо тебе я рассказываю,
Так на спящие дали похоже.
Мы охвачены тою же самою
ОробЕлою верностью тайне,
Как раскИнувшийся панорамою
Петербург за Невою бескрайней.
Там, вдали, по дремучим урочищам,
Этой ночью весеннею белой,
Соловьи славОсловьем грохОчущим
Оглашают лесные предЕлы.
Ошалелое щёлканье катится,
Голос маленькой птички летящей
Пробуждает восторг и сумятицу
В глубине очарованной чащи.
В те места босоногою странницей
Пробирается ночь вдоль забора,
И за ней с подоконника тянется
След подслУшанного разговора.
В отголосках беседы услышанной
По садам, огороженным тёсом,
Ветви яблоневые и вишнёвые
Одеваются цветом белёсым.
И деревья, как призраки, белые
Высыпают толпой на дорогу,
Точно знаки прощальные делая
Белой ночи, видавшей так много.
Поэзия темна, в словах невыразима:
Как взволновал меня вот этот дикий скат.
Пустой кремнистый дол, загон овечьих стад,
Пастушеский костер и горький запах дыма!
Тревогой странною и радостью томимо,
Мне сердце говорит: «Вернись, вернись назад!»—
Дым на меня пахнул, как сладкий аромат...
Только камни, пески, да нагИе холмы,
Да сквозь тучи летящая в небе луна,-
Для кого эта ночь? Только ветер, да мы,
Да крутая и злая морская волна.
Но и ветер — зачем он так мечет её?
И она — отчего столько ярости в ней?
Ты покрепче прижмись ко мне, сердце моё!
Ты мне собственной жизни милей и родней.
Я и нашей любви никогда не пойму:
Для чего и куда увела она прочь
Нас с тобой ото всех в эту буйную ночь?
Но господь так велел — и я верю ему.
Только камни, пески, да нагие холмы,
Да сквозь тучи летящая в небе луна,-
Для кого эта ночь? Только ветер, да мы,
Да крутая и злая морская волна.
Но и ветер — зачем он так мечет ее?
И она — отчего столько ярости в ней?
Ты покрепче прижмись ко мне, сердце мое!
Ты мне собственной жизни милей и родней.
Я и нашей любви никогда не пойму:
Для чего и куда увела она прочь
Нас с тобой ото всех в эту буйную ночь?
Но господь так велел — и я верю ему.
Какая тёплая и тёмная заря!
Давным-давно закат, чуть тлея, чуть горя,
Померк над сонными весенними полями,
И мягкими на все ложится ночь тенями,
В вечерние мечты, в раздумье погрузив
Все, от затихших рощ до придорожных ив,
И только вдалеке вечерней тьмой не скрыты
На горизонте грустные ракиты.
Над садом облака нахмурившись стоят;
Весенней сыростью наполнен тихий сад;
Над лугом, над прудом, куда ведут аллеи,
Ночные облака немного посветлее,
Но в чаще, где, сокрыв весенние цветы,
Склонились кущами зеленые кусты,
И темь, и теплота…
Какая тёплая и тёмная заря!
Давным-давно закат, чуть тлея, чуть горя,
Померк над сонными весенними полями,
И мягкими на все ложится ночь тенями,
В вечерние мечты, в раздумье погрузив
Все, от затихших рощ до придорожных ив,
И только вдалеке вечерней тьмой не скрыты
На горизонте грустные ракиты.
Над садом облака нахмурившись стоят;
Весенней сыростью наполнен тихий сад;
Над лугом, над прудом, куда ведут аллеи,
Ночные облака немного посветлее,
Но в чаще, где, сокрыв весенние цветы,
Склонились кущами зеленые кусты,
И темь, и теплота…